Старый слуга и мужик с перерезанной глоткой выметаются, и мы остаемся наедине, что кажется мне плохой идеей.
– Спектакль был невероятный.
Я вздрагиваю. Он не откинулся на спинку, как в прошлый раз. Теперь он наклоняется ко мне: глаза горят, пальцы сцеплены.
– Ты видел?
– Ну конечно. Иначе какой из меня продюсер?
– Тогда ты видел, как все закончилось.
– Ужасно, прими мои соболезнования. – Его голос становится тише. – А вторая пьеса – как она называлась?
– “Троянки”.
– “Троянки”? Лучшая пьеса из всех, что я видел. – Он задумывается. – Была однажды очень похожая история.
– Война-то? Да, таких историй полно.
Он печально улыбается и кивает:
– Да, полно. Это правда. Но эта история случилась совсем в другом мире. Не на пыльных полях под Илионом и не в Сиракузах. Нет, то было в земле дождя и леса, в мире, поросшем зеленью, но все было почти так же. Сердца людей похожи, куда ни загляни. А остальное – декорации. – Он встает, но тут же садится. – Как звали мальчика? Того, которого сбросили с башни?
– Астианакс.
– Жуткая сцена. Я знал однажды мальчика, такого, как Астианакс. Только он не умер. Умер его отец. И братья его, и сестры. Все, кого он любил, умерли, кроме его матери. Ее забрали – наверное, затем, чтобы ее насиловали те же подонки, что убили ее детей. Но мальчик выжил. Иногда он об этом жалел, но почему-то жизнь в нем не увядала, как те сорняки, что растут в самой неплодородной почве. Мальчик разбогател, и говорят, он видел и делал такое, что поверить сложно. Говорят, он еще жив.
– Правду, наверное, говорят.
Туренн улыбается:
– Так о чем ты хотел поговорить?
Я все рассказываю. И про указ, и что карьеры откроют к концу месяца, а у меня есть друг, друг из Афин, и я его спасу. Его – и, если смогу, других.
– А что думает Гелон?
Сначала меня тянет соврать, но я вижу в его темных глазах ум и, конечно, понимаю, что ничего хорошего не выйдет. С этим парнем только так можно: выложить все как есть, а дальше будь что будет.
– Он думает, я с ума сошел. Не хочет помогать.
Туренн кивает, и у меня снова предчувствие, что для него все это не новости. Но у него такое искреннее лицо. От обычного иронического выражения ни следа. Может он притворяется, может, нет, но кажется, ему не плевать, и я думаю: есть шанс, что он тебе поможет. Только тогда я говорю прямо:
– Помоги мне, умоляю.
– Как? Как именно я должен помочь?
Слова начинают слетать с губ. Услышав, что говорю, я понимаю, что озвучиваю не столько план, сколько отчаянную надежду, какой-то бред, который я придумал в горячке после спектакля. Туренн не смеется, просто слушает, и я за это благодарен. Когда я заканчиваю, он стучит в стену, и из пасти гидры выходит, вцепившись в трясущийся поднос, старик.
– Пей.
– Я не хочу.
– Пожалуйста, выпей со мной.
Старик наполняет два кубка темной жижей. Той, которую мы пили тогда, в таверне у Дисмаса. Туренн предлагает сказать тост, а потом что-то шепчет на неизвестном мне языке.
– Знаешь, я был уверен, что если кто-то из моих режиссеров придет с такой просьбой, то это будет Гелон. Ты меня удивил. Напомни, как тебя зовут?
– Лампон.
– Лампон, я хочу тебе помочь. Ты веришь?
– Ага.
– Хорошо, потому что это правда. Я тебя недооценил. Теперь я это понимаю. Так что поверь, я хочу помочь, но то, что ты предлагаешь, невозможно.
Я медленно отпиваю черную жидкость, и от жара у меня слезятся глаза, а ссадины во рту пощипывает от соли и жжет. Он не сводит с меня взгляда.
– На этом корабле есть… как бы это сказать… кое-что есть. Кое-что, из-за чего обыск доставит мне большие неудобства. Я не могу так рисковать. Ты свой город знаешь. На этой пристани всегда полно народу. Допустим, ты вытащишь своих друзей. Люди ведь увидят, как вы с дружками в кандалах идете, как ни в чем не бывало, по пристани и заходите на корабль – как тебе кажется, что они подумают?
– Ну пожалуйста. Иначе они умрут.
– Если я соглашусь, они тоже умрут. Просто чуть позже.
Он встает на ноги и проводит рукой по волосам; на пальцах остается что-то черное. Он замечает, что я замечаю, и снова улыбается:
– Да, это я из самолюбия. У меня ведь даже не черные волосы были, а рыжие. Но сложно сделать так, чтобы рыжая краска смотрелась естественно. А теперь я вынужден попросить тебя уйти. Время, понимаешь ли, неудобное. Завтра мы отплываем. Свои дела я закончил.
– Какие дела?
Он подмигивает, прикладывает палец к губам, говорит: “Т-ш-ш”. Ирония снова при нем, и теперь я понимаю, что он опять надо мной смеется. А может, смеялся все это время.
– Иди на хер.
Я осушаю кубок и бросаю на пол, встаю, порываясь выйти, но он, сволочь, быстрее, уже на ногах, проскользнул к двери, перегородив мне путь.
– Гиккары.
– Чего?
– Гиккары, – повторяет он шепотом. – Через две ночи наш корабль будет там. Потом мы покинем Сицилию, отправимся в Карфаген. А там – в Грецию, на полуостров. Я не могу взять их на борт в Сиракузах, но, если ты доставишь их в Гиккары, обязательно возьму, обещаю.
