Его простодушный взгляд восхищал Марка, однако он был не так уверен, что свобода веет оттуда, откуда ждет ее Матье. С каким-то странным волнением он смотрел на этого пылкого юношу, взыскующего невозможного. И совсем забыл, что журналисту при таких обстоятельствах следовало бы… Но сейчас он начисто не чувствовал себя журналистом. Он даже, не отдавая себе в этом отчета, просто входил в чужую жизнь.
Наконец он рискнул спросить:
— А как наркотики?
— Наркотики? Все только одно и заладили. И сами не знают, что это такое. Даже вы, господин журналист. Чего вы на меня так уставились? Я правду говорю, все-то вы путаете. Да и другие тоже. Одни курят, а другие колются. Это совершенно различные вещи.
— А разве курить — это не значит прибегать к наркотикам?
— Нет…
В голосе его прозвучала даже нотка жалости. Вот уж подлинно невинен, как младенец.
— Прибегать к наркотикам — это значит колоться: вот это уже серьезно. А курить опиум или марихуану вполне нормально.
Было ясно, что он сам презирает «наркоманов», хотя не признается себе в этом даже в душе.
— С наркоманами мне не по пути, вот и все, — добавил он. — Хотя я их не осуждаю.
Марк решил переменить тему разговора.
— А вы здесь работаете?
Матье удивленно уставился на гостя, как будто тот задал ему дурацкий вопрос.
— Работаю? Конечно, нет… Да и что бы я стал делать? Профессии у меня нет, да если бы и была, это ничего бы не изменило. Я ведь студент. Я готовлюсь… вернее — готовился получить диплом по психологии.
— Как же вы тогда живете?
— Как видите.
— Я имел в виду деньги…
Тут же Марку показалось, что он затронул опасную или, во всяком случае, щекотливую тему.
— В точку попали. Сижу без единого гроша… Да это неважно.
Много позже, в Париже, когда Марк рассказал приятелю всю эту историю, на его вопрос, почему он тут же не вынул из кармана портмоне, Марк ответил: «Да пойми ты, это было просто невозможно! Мальчишка гордился своей нищетой: дать ему деньги было все равно что дать пощечину. Он непременно так бы это расценил».
А пока что Матье продолжал:
— На той неделе я продал спальный мешок. Больше у меня ничего не осталось. — И повторил с видимым удовлетворением: — Да, да, больше ничего не осталось.
— А как же теперь?
— Ну это пустяки, я помогал ребятам, теперь они мне помогут. Теперь их очередь. Один мой приятель вчера уехал. Обещал прислать монету.
Отвернувшись к стене, Ален всем своим видом показывал, что не одобряет таких разговоров.
Марк отважился задать еще вопрос.
— А каковы ваши планы?
— Планы? Странно как вы говорите! — И устало добавил: — Хотя, правда, есть у меня один «план». Я рассчитываю вернуться во Францию. И обязательно полечу самолетом. Добираться так, как я сюда добирался, — ни за что на свете. Уж больно трудно. Когда уходишь из дома, поддерживает энтузиазм, и ждешь неведомого, и находишься в состоянии восторга, но возвращаться таким образом домой — нет, покорно благодарю.
— А как вы сюда добирались?
— Если хотите, расскажу как-нибудь в следующий раз, это уж совсем иная история.
— Словом, вы со всем порвали?
— Нет, почему же? Я вернусь. Буду работать, накоплю денег и вернусь.
Марк невольно подивился про себя этому чисто буржуазному идеалу; мелкие чиновники тоже мечтают прикопить денег, чтобы провести остаток своих дней на Лазурном берегу.
Он поднялся, собираясь уйти, но тут отворилась дверь и размеренной походкой вошел еще один мальчик. Невысокий, жирноватый, жестковолосый, он, напоминавший своими повадками сытого мужичка, резко отличался от товарищей.
— Ну как, очухался?
— Иди ты к черту! — Потом указал глазами на Марка: — А это еще кто?
— Свой.
Матье обернулся к Марку.
— Это Альберик, поклонник сильных наркотиков.
— Заткнись… — И помолчав, спросил Марка: — А ты пробовал?
— Нет, не пробовал.
— Каждый по-своему с ума сходит, разве нет?
И, видимо, ради собственного удовольствия заговорил:
— Вообрази, звуки превращаются в цвет, все колышется, сливается, распадается… настоящий калейдоскоп. — И потише добавил: — Это только начальная фаза, в сущности, так, пустяки. А потом… Потом я вижу бога. — И ело слышным, но размеренным шепотом подтвердил: — Да, вижу.
— Ах вот как! Неужто видишь?
Пренебрегши этим замечанием, Альберик продолжал:
— Следы божества повсюду, надо только внимательнее присмотреться, как можно сильнее развить все свои чувства: слух, зрение, обоняние, воображение, а главное — надо любить… да, да, любить ближнего. Только так человек может полностью проявить себя, — И после паузы: — Земной рай — это не утопия. Со дня сотворения мира люди надеялись узреть лик божий. А нам, когда мы доводим наши мистические способности до состояния экстаза, это удается. И рай мы тоже построим.
Кольцо молчания окружало его, куда входило уважение не без примеси ласковой насмешки.
— Может, ты и видишь бога, но с твоими наркотиками тебе не долго придется его созерцать, потому что ты не сегодня-завтра окачуришься.
Марк воздержался вмешиваться, осуждать, а особенно сравнивать. Ему достаточно было наблюдать эту новую форму внутренних поисков.
