— Ты прямо-таки Эдисон! — восхищенно воскликнул Оги.
— Скоро буду запускать ракету…
— Вон твоя бабушка!
Все стартовали по домам на первой космической скорости. На второй — вылетели на улицу с портфелями в руках, на ходу запихивая в рог бутерброды.
На пустыре остался один лишь Руменчо-младший. Он крепко сжимал в руках два честно добытые шарика. И весь светился в улыбке.
— Дяденька Пешо?
— Хоп! Без десяти час.
— А я выиграл два шарика…
— Молодец!
Мальчонка на корточках передвигался у его ног, заглядывал под машину, стараясь увидеть, что он там делает.
Пешо уже два дня был в отпуске и не вылезал из-под драндулета. Купил за бесценок это разбитое корыто, металлолом, и теперь мечтал сделать из него автомобиль. Кто-то из мальчишек пальцем вывел на пыльной стальной пластине: К-00-03. И окрестили автомобиль «Корыто № 3».
В это время на улице показался Личко. Он плотно пообедал и теперь шел на работу — во вторую смену. Личко остановился возле «корыта» выкурить сигарету.
— Пешо?
— Хоп!
— Как дела?
— Потихоньку.
Личко заглядывал под машину, цокал языком, сложив губы трубочкой, трепал по щеке Руменчо. Давно уже мертвый спидометр застыл на цифре 483561! «Многовато набегала старушка, — думал парень, — да, наверное, прежний ее хозяин еще и сбросил немало километров…»
— Пешо?
— Хоп!
— Завтра приду помогать.
— Пожалуйста.
— Закурить хочешь?
— Хоп!
Личко прикурил новую сигарету и стал совать ее под машину.
— Где ты там?
— Давай правее. Хоп!
— Пешо! Я пошел. Пока!
— Бывай!
Руменчо и других малышей увели по домам: обедать и спать.
Старик у тележки с семечками дремал на весеннем солнышке.
На всей Балканской улице остались одни лишь ноги Пешо — в синих хлопчатобумажных штанинах. Длинные ноги. Ступни по меньшей мере сорок четвертого размера.
действительно был почти Эдисон. Он страшно боялся, что пока вырастет, все изобретения будут изобретены, все открытия — открыты. На его долю ничего уже не останется. Разные там профессора и инженеры непрерывно грабили его. Еще когда он, Румен, додумался до корабля, который летал бы над водой, до самолета, у которого менялась бы геометрия крыла! Это ужасно — родиться так поздно и так медленно расти! Эх, здорово было бы, если бы он родился во времена фракийцев!.. Или нет, нет! В средневековье!
На дворе стоял чудесный день. В воздухе, под лучами солнца, переливались серебром мелкие пылинки. Донесся шум крыльев. Ну, конечно, это сизая горлинка села на крышу. Румен прислушался и ему показалось, что он слышит даже, как стучат по черепице ее лапки. Наверное, сейчас она заглядывает вниз — есть ли хлебные крошки на подоконнике. Славный мальчишка осторожно приподнялся со стула, выглянул за окно — полно! Но чего же она тогда не прилетает? Может, боится открытого окна?
— Бах! Бах! Ты убитый!
— Ладно, я убитый.
— Ивчо — мертвый! Вперед!
А славный мальчишка перелистывает еще одну страницу учебника истории. Сколько ей лет? Начинает она «от» и кончает «до»… Подсчитал в уме: сто шестьдесят. Ха — не густо! Есть страницы, которым по триста-четыреста лет. Когда их перелистываешь, государства и короли, войны и воины — вся история уходит в историю. Если Геродот в этот же урок не спросит тебя, на другой день из головы вылетают все Людовики.
Один Оги будет их помнить! Всю жизнь.
— Скажи хоть слово о Людовике XIV! — упрашивал его Геродот, учитель истории.
Вы, конечно, догадываетесь, что его настоящее имя было вовсе не Геродот, как и учителя физики — не Ньютон (так называли его между собой младшие) и не Эйнштейн (так утверждали старшеклассники, ибо в мире все относительно). А учителя пения звали совсем уж не Жюль Верн. Как и почему мальчишки дали им эти имена — объяснить ну просто невозможно.
— Я скажу! Я! Спросите меня!
Оги стоял у доски и думал: самое большое несчастье на этом свете — когда тебя спрашивают в понедельник. В субботу и в воскресенье — царские дни недели — никогда не хватает времени на уроки. На все остальное тоже ведь нужно время, правда же? Один Сашко зубрит и по субботам.
— Я скажу! Я! Я! Позвольте мне!
Глаза всего класса были прикованы к бороде Геродота. У каждого учителя свой способ вызывать учеников к доске. Одни — по имени: «Марин! Борис! Эвелина! Минчо!» Другие поднимают всех подряд: начинают с первой парты или с первого ученика в списке. И так продолжают, пока кто-нибудь не ответит. Географ тыкал в счастливчика указкой, а Жюль Верн — камертоном. Геродот вызывал бородой. Целился точно в того, кого хотел спросить. Класс затихал. Наступала небольшая пауза. И вот борода стремительно взлетает, а с нею, словно дрессированный, вылетал из-за парты и ученик.
Но на этот раз Геродот почему-то выжидал, пока Оги думал.
— Я! Я! Спросите меня!
А Оги сначала думал о днях недели, а потом уже ни о чем не думал. Данче нарисовала большое солнце во весь тетрадный лист и украдкой открывала и закрывала рисунок, показывая его «плавающему» у доски.
Оги просиял. Геродот поднял кверху палец и все, кто тянул руку, затихли.
— Ну, что же произошло в царствование Людовика XIV?
