Задний двор – обширная, укрытая снежным ковром территория с редкими скамейками да фруктовыми деревьями – уводила далеко от дома и плавно перешла в настоящий лес. Сосны, высокие, как мачты, казалось, задевали верхушками мартовское небо. Расти они чуть гуще, здесь было б уже темно, как ночью. Но лес был редким, светлым, звонким.
И соседствовал с мерзлыми скалистыми выступами: дача стояла на утесе…
Не слишком крутом утесе – вытоптанная чужими ногами тропинка и вовсе не позволяла увидеть озера внизу. Однако стоило с нее сойти, сделать десяток шагов в сторону, и делалось очевидно, что высота здесь достаточная для того, чтобы, неловко поскользнувшись, скатиться вниз. Туда, где синел лед Шарташа.
– Лиза, осторожней, Бога ради! Не стоит нам прогуливаться здесь в сумерках.
Слова Алекса, конечно, ушли в пустоту: Лизу остановить можно было разве что силой, ежели она на что-то решилась. Вот и теперь она, хоть и не рисковала подходить к краю, упрямо взбиралась по тропке меж камней куда-то вперед. Куда, вероятно, и сама не знала.
А после они оба вышли на широкую ровную площадку – самую высокую точку утеса. Отсюда даже можно было видеть, как небо над городом еще розовеет севшим солнцем. К востоку же, сразу за деревней у подножия утеса, начинался сосновый лес, который густел, темнел, простилался так далеко, насколько хватало взора – и там делался совершенно черным, сливаясь с небом.
Алекс увидел, как Лиза поежилась. Площадка хоть и считалась прогулочной, от снега очищена не была – оба они стояли в нем по колено.
– Надо вернуться в дом, Лиза, простудишься.
– Постоим еще немного, – отозвалась она. – Здесь хорошо.
Алекс вздохнул. Распахнул теплый дорожный плащ и, плотнее подойдя к Лизе, укутал ее плечи. Она не противилась – сама развернулась к Алексу лицом, доверчиво прижалась к нему. Подняла голову, почти коснувшись губами его губ.
– Я люблю тебя, Алекс, – горячо призналась вдруг Лиза, – может, конечно, я себе это выдумала, потому что ты так безупречен, так благороден, со всем этим столичным обхождением… Но я почти уверена, что люблю тебя!
На выдохе она сама прильнула к его губам, одарила жарким поцелуем – но, тотчас отстранившись, с волнением спросила:
– А ты?
– Лиза…
Алекс мягко улыбнулся, пытаясь вновь поймать ее губы, но Лиза была настойчива:
– Нет, скажи!
– Я чувствовал к тебе необыкновенную нежность, – признался тогда Алекс, – кажется, с того самого обеда чувствовал, когда ты меня вынудила признать, будто я прислал те клятые орхидеи. Ты забавляла меня необычайно и удивляла всякий раз. И сам я всегда дивился, отчего другие не видят, как ты нежна, заботлива и беззащитна, несмотря на всю показную смелость. А еще мне безумно нравится тебя целовать…
Снова он потянулся к ней губами – чем только Лизу разозлил:
– И все?!
– Нет. А впрочем, я и сам думал, что на этом все. Однако когда ты заявила мне тогда, что желаешь выйти замуж по любви и бросила наедине с Милли… я вдруг осознал, что не чувствую к ней ничего. Ни, упаси Бог, любви, ни даже ненависти. Все мои мысли были о тебе только. О тебе. Я люблю тебя, Лиза. И все равно женюсь. Через месяц, через год – все едино.
После, уже вернувшись в дом, они с Лизой еще много времени провели вдвоем, перемежая поцелуи и глупые разговоры ни о чем, какие обыкновенно ведут влюбленные.
Тем более что Кошкин задерживался. Условились, что он, проследив, не едет ли кто за Лизой, другой дорогой доберется сюда же, на дачу, вместе с горничной Марфой. И все же Кошкин задерживался – заплутал, что ли, не сразу найдя место? Добрался он уже по темноте, в десятом часу вечера.
Лиза же, при виде Кошкина, отчаянно краснела и прятала глаза. Сама тоже пряталась за плечом Алекса – правда, ровно до того момента, пока сыщик не заговорил.
– Сосед ваш докучливый уж очень… – хмуро объяснился Кошкин, – вопросами донимал. Кто, мол, здесь остановился – никак родня Льва Александровича? Боюсь, он вас видел и узнал.
Лиза растерялась, а Алекс обеспокоенно выглянул в окно, что смотрело на подъездную дорогу.
Дача Кулагиных была крайней на этом ответвлении улицы – самый большой и крепкий дом. Через дорогу же располагались домишки помельче. Там-то Алекс и обнаружил, что некто до сих пор стоит на дороге, скудно очерченный светом из окон, и в полном одиночестве…
– Он назвался? – спросил Алекс.
– Назвался Карповым Андреем Васильевичем. Доктором. Якобы, Елизавета Львовна, матушку вашу он врачевал когда-то.
И оба они с Кошкиным отметили, как тотчас изменилось лицо Лизы.
Несмотря на поздний час на Шарташской даче никто не спал. Разложив на столе записки Анны Кулагиной, Кошкин долго изучал их, рассматривал и так, и эдак. Однако надежды, что почерк неизвестного Andre хоть немного похож на почерк письма, которое пришло Прасковье Денисовой якобы из пермской гимназии, – не оправдались. Их писали разные люди.
И, по правде сказать, на этом интерес Кошкина к запискам был исчерпан. Может, они и помогут Елизавете Львовне разобраться с прошлым ее семьи – но к раскрытию преступлений душителя приблизят вряд ли.
