Мария Александровна и Маргарита Ивановна вдвоем, почти одновременно дочитали письмо, адресованное им. Подняли глаза на Флуга, ожидая подробностей. Из письма Сергея они поняли, что племянник опять на войне.
– Неужели в европейской России русские стреляют в русских? – горячо спросила Мария Александровна.
– Да, большевики на немецкие деньги развязали войну с собственным народом. Вы здесь, в Сибири, просто представить себе не можете все ужасы происходящего, – отвечал Флуг.
Оказавшись в Сибири неожиданно для себя, Василий Егорович Флуг почувствовал собственную значимость. Дело в том, что население Сибири равнодушно восприняло вести о свершившихся революциях. Волновалась только образованная часть населения. Оживилась политическая жизнь в городах. Но в целом все последующие сменяющие друг друга власти сибиряки воспринимали как власти легитимные, послушно неся затраты на содержание аппарата управления и даже давая новой власти солдат. Не было здесь и голода, тень которого нависла над городским населением европейской части России, где промышленные центры ощутили острую нехватку продовольствия. И происходило это оттого, что катастрофически разрушалось и дезорганизовывалось управление страной. В Сибири не было и саботажа новой власти со стороны старых государственных служащих. Не было пока и бандитизма, который уже захлестывал европейскую Россию.
Революцию везли с собой солдаты рухнувших фронтов, но и они быстро теряли свою революционную настроенность, отмывшись в баньке, вытравив привезенных с войны вшей и обняв своих родных и близких.
Несомненно, самой контрреволюционной силой в бывшей Российской империи стало кадровое офицерство. Историки считают, что данные о количественном составе офицерского корпуса Царской армии были навсегда изъяты из обращения – сначала из-за нежелания их обнародовать, а затем и просто за ненадобностью. Большевики в первые годы советской власти проговорились, что в Красной армии было не менее ста тысяч бывших офицеров. Проговорились и осеклись. Во-первых, это разрушало ту историческую неправду, по которой следовало, что революционный, восставший народ с новыми пролетарскими командирами из числа рядовых воевал с реакционными генералами. Во-вторых, это создавало известное неудобство в объяснении того, куда они пропали, эти офицеры, после Гражданской войны? Да так пропали, что из этих ста тысяч на начало Великой Отечественной мы никого, кроме маршала Шапошникова да генерала Карбышева, подполковника и полковника царской армии, и назвать-то не можем. Да еще, пожалуй, вспомним, что первые советские маршалы Тухачевский и Егоров, уже репрессированные, были один поручиком, а другой полковником старой армии. Правы, вероятно, белогвардейцы, которые сходятся на том, что в царской армии было не менее трехсот тысяч офицеров. И потому еще верится им, что с неподдельной горечью тот же Антон Иванович Деникин отмечает все ту же цифру: «100 тысяч офицеров, добровольно и по мобилизации оказавшихся в Красной армии, и ровно столько же, то есть 100 тысяч, в армиях белых». А оставшиеся сто тысяч он характеризует как «всеми правдами и неправдами уворачивающихся от службы».
Наверное, следует считать, что сто тысяч «уворачивающихся от службы» – это офицеры, призванные на германскую войну из запаса. После разрушения старой армии и обвала фронтов они вернулись к своим довоенным занятиям, не слишком-то переживая о бесславном окончании военной карьеры.
Кадровые же офицеры испытывали труднопереносимое для них унижение со стороны своих бывших подчиненных и новой власти. Они были измучены ощущением своей невостребованности, отсутствием средств к существованию, что при наступающем голоде для многих оказывалось решающим фактором для начала борьбы с новой властью, которую они воспринимали как анархию. Другие же пошли служить власти новой. Первым лозунгом и главной задачей в офицерских военных организациях было «восстановление порядка». Под понятием «восстановление порядка» они понимали воссоздание государственных институтов и прежде всего – армии. Они по сути своей уподоблялись профессиональным союзам, которые политические партии и просто проходимцы хотели бы использовать по своему усмотрению. Но и эти союзы профессиональных военных ощущали свою силу и уже требовали от политиков не общих разговоров на отвлеченные темы, а политической программы, которая отвечала бы их интересам. А единой программы у разношерстных партий не было и не могло тогда быть. У большевиков и Ленина она была. Первоначально это была программа разрушения. Затем первой целью пришедших к власти коммунистов была борьба за собственное выживание любой ценой. Этому они и подчинили население страны, не слишком-то заботясь, что будет со страной и ее народом. Что будет, то и будет. Кажется, даже быстрое сокращение этого населения их радовало. «Лучше меньше, да лучше», – вслед за Ильичем повторяли коммунистические лидеры.