Допрашивал через переводчика в основном Эйтингон. Вопросы касались нумерации частей, в которых пленные служили, имен командиров. Финны не особенно таились. Суровцев молча слушал. Но когда завели унтер-офицера тридцати примерно лет, он неожиданно оживился и, опережая переводчика, обратился к пленному на русском языке:
– А не поговорить ли нам без переводчика, господин хороший?
Пленный вздрогнул. Эйтингону не нужно было объяснять, что перед ними в финской военной форме, до деталей скопированной с формы немецкой, стоит русский человек.
– Да и правда, присаживайтесь, – в тон Суровцеву продолжал Наум Исаакович Эйтингон, урожденный Леонид Александрович Котов. – Поговорим по душам, как русские люди.
Он, точно оправдывая свою настоящую фамилию, был сейчас даже похож на кота, придавившего когтистой лапой мышь. Вдвоем с Суровцевым они и навалились на пленного.
– Ваше русское происхождение в данном случае вам не вредит, а, наоборот, работает на вас, – заговорил Суровцев. – Нас даже мало интересует ваше русское имя. Речь не об этом.
– Тогда о чем речь? – на чистом русском спросил пленный.
Пережив не одну сотню допросов, да еще с пытками и избиениями, и Эйтингон и Суровцев на подсознательном уровне чувствовали, как нужно допрашивать с максимальным эффектом. Как «разговорить» допрашиваемого, чтобы он, уже без вопросов, сам рассказывал все, что только знает. И уж избивать пленного они, конечно же, не собирались. Цену «выбитым» показаниям они знали.
– Скажите, как много русских сейчас служит в финской армии? Можете курить, – придвигая к пленному дефицитную, как и продовольствие, пачку папирос, разрешил Суровцев.
– Благодарю. Достаточно много, – закурив, ответил пленный.
– Используют вас, как правило, не на передовой? – точно подсказал ответ Эйтингон.
– Говорят, якобы существует такой приказ. Но я, честное слово, не могу сказать точнее.
Речь пленного выдавала в нем человека из интеллигентной русской семьи. В самой России говорили уже на другом русском языке.
– Существуют ли в финской армии подразделения, целиком сформированные из русских? – продолжал, в свой черед, Суровцев.
– Я о таковых не слышал.
– Хорошо. Тогда еще один лишь вопрос. Последний, – продолжал Сергей Георгиевич, не собираясь, впрочем, заканчивать допрос. – Вы сейчас отправитесь в соседнюю комнату. Вам дадут список русских и немецких фамилий. Подчеркнете те из них, которые вам знакомы. Или слышали эти фамилии от других.
– Ну что, – обыденно обратился к Суровцеву Эйтингон, – передохнем, пожалуй?
– Да, – ответил Суровцев и вызвал звонком конвоира. – За нами где-то закреплен еще один кабинет, – сказал он чекисту. – Уведите пленного туда. Вам оставаться при нем, – приказал он.
– Есть! – ответил чекист.
– Вы тоже пока свободны, – сказал Эйтингон переводчику.
Когда двери за ушедшими закрылись, Суровцев придвинул к себе чистый лист бумаги и быстро стал заполнять его фамилиями. Чередуя настоящие и вымышленные фамилии, чтобы не сужать и не выдавать круг своих интересов, он полностью исписал стандартный лист бумаги. Эйтингон молча наблюдал. Они встретились взглядами. Понимающе улыбнулись друг другу. Работалось вдвоем им хорошо и споро.
– Знаете что, Наум Исаакович? Цепляйте-ка вы этого парня в разработку, – по-прежнему улыбаясь, проговорил Суровцев. – Хотя если он попал в плен как «язык» – это не лучшая рекомендация для агента. Да и «раскололи» мы его что-то подозрительно быстро.
– А и правда, цепану, – рассмеялся Эйтингон. – Давайте ваши списки, я отнесу по адресу. А фронтовая контрразведка-то проглядела, что это не финн, а русский.
– Что же теперь, рапорты на них писать?
– Ни в коем случае, – продолжал улыбаться Эйтингон. – Мы должны быть благодарны им. Такая осознанная молчаливая благодарность...
– И признательность, – в свой черед пошутил Суровцев.