Допрос, который уже давно перестал быть допросом, происходил в кабинете Судоплатова. Павел Анатольевич однажды, удивившись, признал, что встречи с Суровцевым стали для него чем-то вроде передышки в работе. Вернее, более легкая, не лишенная приятности общения, ее часть. В последние месяцы он работал без выходных. Стиль руководства в наркомате был точным повторением кремлевского стиля. Даже не имея безотлагательных дел, все теперь были обязаны присутствовать на своих рабочих местах. Мало ли что может произойти? Мало ли по какому вопросу работник вдруг срочно потребуется? Работали даже в эти первомайские праздники 1941 года.
– Давайте теперь подробнее поговорим о вашем посещении кайзеровской Германии летом 1915 года, – вытряхивая из объемного пакета какие-то фотографии, продолжал Судоплатов. – Нет ли среди этих людей человека, с которым вы встречались тогда в Берлине?
Широкий рабочий стол начальника 4-го управления НКВД устилали многочисленные фотоснимки. Фотографии были сделаны в разное время и разными людьми. Большинство изображенных на снимках были одеты в форму офицеров и генералов немецкой армии.
– Не спешите, – разложив фотографии перед Суровцевым, продолжал заместитель наркома. – Некоторые снимки сделаны десять и более лет назад, другие – недавно. Делайте поправку на время и на то, что человек за двадцать лет может измениться до неузнаваемости.
Пересматривая фотографии, Суровцев отложил в сторону две карточки.
– Вот, пожалуйста.
Судоплатов не ожидал, что такой простой способ установления личности агента царского Генерального штаба даст результат. На снимках был запечатлен немецкий генерал в компании таких же генералов и каких-то гражданских лиц. Первый снимок, вероятно, был сделан в двадцатые годы, второй – десятилетие спустя, на что указывали погоны генерала и мода, по которой были одеты гражданские господа.
– Кто этот генерал и чем занимается, вы не знаете?
– Вынужден снова повториться. Я встречался с ним как с полковником немецкого Генерального штаба во время германской войны. Да и то, что он полковник, я узнал только по возвращении. Хотя по характеру сведений, которые он мне сообщил, я, конечно же, понял, что передо мной штабной офицер высокого ранга.
Судоплатов взял фотографии и вышел в приемную, не желая вызывать секретаря и при Суровцеве давать ему указания. Охранник, приведший Суровцева, вошел в кабинет и замер у дверей. Арестованный и он, связанные общей тайной, тревожно смотрели друг на друга, ничем другим не выдавая свой, в прямом смысле, «молчаливый сговор».
Павел Анатольевич между тем отдавал распоряжения:
– Фотографии срочно в технический отдел. Увеличить. Затем в Первое управление. Запросишь на мое имя досье этого человека, – приказал он и обвел карандашом загадочного генерала на обоих снимках. – И сразу же ко мне.
В кабинете он устало опустился на стул за своим столом и с раздражением подумал, что арестант, сидящий перед ним, выглядит более отдохнувшим и выспавшимся, чем он сам. Точно читая его мысли, Суровцев заговорил первым:
– Должен признать, что испытываю определенную неловкость перед вами.
– Что вы этим хотите сказать?
– Я, конечно, не сижу без дела у себя в камере, но те записки, которые мне приходится писать, для меня сущее удовольствие после стольких лет заключения. А с вашим распоряжением давать мне газеты я вообще чувствую себя как и не в заключении вовсе.
– Ну и что пишут наши газеты? – поинтересовался Судоплатов – он и не помнил, когда в последний раз читал газеты, которые ежедневно утром клал ему на стол секретарь. Он раскрывал их, перекладывал, чтоб не возникало подозрений о его невнимании к «печатному голосу партии», и начинал заниматься делами.
– Пишут о начавшейся посевной в колхозах, о хороших перспективах выполнения очередной пятилетки. Пишут о крепнущей мощи Красной армии.
– Но вы, конечно же, читаете между строк совершенно другое... И с газетами не согласны? Как-никак звание контрреволюционера обязывает?
– Что бы они ни писали, из них явствует, что вот-вот грянет война с Гитлером, – пропустив мимо ушей, язвительное замечание майора госбезопасности, продолжал Суровцев. – И это тем явственней, чем тщательней цензура вымарывает места о непростых отношениях с Германией. И чем больше пишется о пакте «О ненападении», тем понятнее, что это очень слабая гарантия мирной жизни. И потом, характер ваших вопросов в вопросниках также говорит об этом.