Был еще один аспект у этого подавленного настроения. Но поделиться им, как говорится, облегчить душу, было не с кем. У него появилась возможность сравнить лагерь для военнопленных немцев с лагерем для советских граждан! Из трех лет заключения большую часть он провел на этапе и в тюрьмах самого закрытого типа. Но советского лагеря тоже изведал. К пленным немцам относились несравнимо лучше, чем к своим согражданам. Порой даже казалось, что конвой чуть ли не заискивает перед арестованными. За неделю нахождения среди немецких офицеров он ни разу не видел, чтоб кого-нибудь подогнали пинком или прикладом в спину. Немцев не били, тогда как в лагере советском побои и наказанием-то не считались. А что касается кормежки, то немецких офицеров кормили не хуже, а даже, пожалуй, лучше, чем своих солдат. Даже двадцать граммов солдатской пайки масла они получали. Давали им и повидло, которое немцы называли джемом. Глухая злоба безотчетно закипала в душе. Нет, не на немцев. Он вспоминал этот бесконечный ряд следователей, дознавателей, конвоиров. Разом вспомнились все унижения и избиения. Даже тело, казалось, заныло от одного воспоминания. Это как же надо было людям промывать мозги, чтоб они стали такими! Не было этого до революции. Другой был народ. Сейчас интеллигентные Судоплатов и Фитин ведут с ним нормальный, почти задушевный разговор, а ведь они тоже часть этой карательной системы. Да и сам он хорош! Поговорил с товарищем Сталиным и, как говорится, «рад стараться»! Опять вспомнились самоубийства донского атамана Каледина и чешского капитана Швеца. Очень часто за последние годы Суровцев возвращался к этим грустным воспоминаниям. Мысли о самоубийстве посещали его много раз за последние десятилетия. Но его мировоззрение за годы пребывания в тюрьмах изменилось: он стал ощущать себя человеком православным. Причастность к историческим событиям сформировала в душе ощущение того, что священнослужители называют промыслом Божьим. Сергей ощутил душой, что выжить с ненавистью в его случае невозможно. Ненависть уничтожит, источит изнутри. И такое, казалось бы, наивное выражение, как «на все воля Божья», оказалось спасительным. От него неминуемо приходишь к смирению, а смирение связано уже с другим понятием. Страх Господень. Как-то само собой мысли о самоубийстве ушли. И, хоть тресни, есть какой-то неясный, непонятный ему Божий промысел во всем, что приключилось с ним за последние годы и месяцы. Для чего-то же хранил его Бог столько лет! «Господи, дай мне понять волю Твою!» – в очередной раз мысленно то ли воскликнул, то ли вздохнул он.
– Так все же есть у вас какие-то мысли? – еще раз переспросил Фитин.
– Было бы странно, если бы их у меня не было, – ответил Суровцев. – Вероятно, придется еще раз прыгать с парашютом. То, что мне известно о современном военном конфликте, позволяет предположить, что оборона противника, не в пример прежним временам, глубоко эшелонирована. А на тех участках, где нам противостоят финские части, мы имеем дело с обороной. Наступательными действия финнов не назовешь. Что, собственно, и придает смысл всей моей миссии – это оборона. Весьма активная, но оборона. Надо полагать, что на столь узком участке фронта вся прифронтовая полоса буквально нашпигована резервными и тыловыми частями. Если к этому добавить деятельность полевой жандармерии, контрразведки и, надо полагать, присмотр за финнами со стороны немецких гестапо и СД, то шансов пройти через это сито нет никаких. Где-нибудь да будет сбой. Тайно продвигаться по территории Финляндии – также дело бесполезное. Никакой более или менее приличной легенды не создашь.
– Так все-таки у вас есть что-то конкретное? – не скрывая раздражения, перебил его Судоплатов.
А причины для раздражения у него были весьма веские. Во-первых, особая группа маршала Шапошникова, с откомандированием из нее Суровцева, стала почти не подконтрольной НКВД. А во-вторых... А может быть, это во-первых... Личным приказом Сталина Суровцеву было присвоено воинское звание генерал-майора Красной армии. Хотя сам он это узнает только сегодня. И узнает из его, Судоплатова, уст. Получалось, что они с Фитиным, будучи майорами госбезопасности, оказались равны в звании со своим подопечным. Хотя это и не совсем корректное сравнение. Звания были принципиально разными. Точно так же соотносились у немцев армейские звания и звания войск СС. После встречи со Сталиным, Суровцева уже нельзя было считать «подопечным». Получалось, что Суровцев теперь более близок к Разведывательному управлению Фитина, нежели к его диверсионно-разведывательному управлению. С одной стороны, это и хорошо – забот меньше. Но с другой стороны, этот бывший белогвардеец все равно числится за ним. А как курировать его деятельность, если, кроме Фитина, он теперь будет работать еще и на Контрразведывательное управление Федотова? А в конечном итоге судьба его зависит только от самого Сталина. И ни от кого больше.
– Ну что вы замолчали? – уже более спокойно продолжил Павел Анатольевич.
