Вечером того же дня они знали настоящее имя пленного. Звали его Николай Трифонов. Знали, что он призван из запаса. По профессии он оказался агрономом. Происходил из русской дворянской семьи, заброшенной на территорию Финляндии штормом революции. Узнали, что еще в двадцатые годы, а потом еще раз, при первых шагах сближения Финляндии и гитлеровской Германией, Маннергейм в приказном порядке изменил многие русские фамилии и имена на финские. Это коснулось тех русских, которые оказались на военной и государственной службе. «Мудро» – только это и могли подумать Эйтингон с Суровцевым. Но главным было то, что они обнаружили среди прочих русских Пулкова. Бывший русский подпоручик Пулков оказался теперь финским генералом по фамилии Пул. Русская община в Финляндии была, по словам Трифонова, сплоченной и дружной. Любопытно, что обрусевшие немцы из числа бывших царских офицеров также примыкали к русской общине. Нескольких людей с немецкими фамилиями Трифонов отметил из списка Суровцева. Когда Гитлер в конце тридцатых годов обратился к немцам, проживающим за рубежом, с призывом вернуться в Германию, на родину предков, то из Финляндии выехали буквально единицы. А что касается генерала Пула – Пулкова, то Трифонову привелось с ним даже общаться. Происходило это во время православных праздников, которые русские отмечали широко и по возможности с размахом причем присутствовали на этих празднествах представители всех слоев русской эмиграции: от генерала до сапожника. Словесный портрет Пулкова и Пула совпадал полностью. Это была первая и большая удача. И причем в первый день работы.
План операции складывался сам собой. Теперь многое, а точнее сказать, все зависело от Эйтингона. И Эйтингон был на высоте. Ему, завербовавшему в своей жизни не один десяток агентов по всему свету, не составило труда сначала «разговорить» Трифонова, а затем и завербовать.
– Вам выпала редкая удача послужить как своей исторической родине, так и родине, принявшей и вырастившей вас. – Такими словами, обращенными к Трифонову, заканчивал этот день капитан госбезопасности, равный в звании армейскому полковнику, Наум Исаакович Эйтингон.
И Эйтингон, и Суровцев обладали профессиональной интуицией. Многолетний опыт наслаивался на конкретную ситуацию, и подсознание безошибочно подсказывало, что получится, а что не получится сделать ни при каких условиях. Они почувствовали, что удача с ними! И теперь нужно только работать, чтоб она, удача, не отвернулась от них. Удача удачей, а трезвый расчет и организацию в любом деле никто не отменял. Скорее из-за привычки доводить все до конца, чем из необходимости, они побеседовали еще с десятком пленных, в числе которых были и немцы. Нужно было понять, как немецкая сторона относится к союзникам. Вывод был ожидаемым – с презрением. А также с недоверием. Новоиспеченные «арии» даже во время допросов пытались втолковать «русским недочеловекам» свое расовое превосходство. Верх самонадеянности! Но Суровцев и Эйтингон прощали своим подопечным их наивность и заблуждения.
С третьего дня своего пребывания в Ленинграде и до самой заброски в финский тыл Суровцев носил немецкую форму. К полковничьим погонам добавился стек. Атрибут вообще-то генеральский. Но, как выяснилось, некоторые амбициозные полковники вермахта также носят стеки. Что, наверное, по их мнению, приближает их к генеральскому званию. Обзавелся он и моноклем. Вещь для него, в сущности, бесполезная, но создающая необходимый антураж. Все это, точно так же как в театре, называется у разведчиков «обносить одежду». Правда, словом «реквизит» разведчики не пользуются. Все вещи у них подлинные. Исключение могут составлять разве что документы. В общении с Эйтингоном полностью перешли на немецкий язык. Суровцев в целом владел языком лучше. Но Эйтингон знал массу современных выражений.
Из отведенного для них дома Суровцев выходил только по ночам, чтоб подышать свежим воздухом. Переодевался же в отечественную форму Сергей Георгиевич только тогда, когда приходилось в ускоренном порядке заниматься вопросами общей подготовки. На базе постоянно шла стрельба и гремели имитационные взрывы. Это неустанно проводили занятия с будущими диверсантами, разведчиками и партизанами. С ним же работали индивидуально.
Инструкторы приходили к нему сами. Ликвидировались пробелы в знании подрывного дела и радиодела. Азбуку Морзе Сергей Григорьевич вспомнил достаточно быстро. К его удивлению, связь в Красной армии даже между фронтами и со Ставкой, кроме телефона, осуществлялась в основном на еще дореволюционных телеграфных аппаратах Боде. Радиопередатчики, как немецкие, так и отечественные, он освоил почти мгновенно. На всякий случай заново учился писать по-немецки. Читал немецкие боевые уставы. На другие немецкие книги времени почти не оставалось.
