– Если нас и преследует прошлое, то оно осталось далеко позади. В то время как будущее дарит лишь обещание, и даже если нам суждено только переставлять ноги, я молюсь о том, чтобы это длилось вечно.
Клыкозуб озадаченно нахмурился.
– Ну что ж, вы абсолютно правы, – наконец изрек он. – Дорогие друзья, не удалиться ли нам в гостиную? В очаге горит огонь, и нас ждет подогретое вино: в такую погоду это именно то, что нужно. Писарь, я полагаю, ты надлежащим образом описал сей… судьбоносный момент?
– Во всех подробностях, мой повелитель.
– Превосходно!
– А позвольте полюбопытствовать, сударь, – вмешался Бошелен, – в этой крепости просторная кухня?
– Да, вполне. А что?
– Как я уже говорил – ностальгия. Именно в кухне я чаще всего обретался, когда был мальчишкой, и именно там я научился искусству выпечки.
– Выпечки? Как интересно.
– Я с удовольствием посетил бы кухню, если можно.
– Почему бы и нет?
Бошелен улыбнулся.
– Что я такое пил? – спросил Эмансипор, чувствуя себя так, будто он все еще стоит на палубе посреди бушующих волн; стены вокруг раскачивались в тошнотворном ритме, пол поднимался и опускался.
– Ром, – ответила Фелувил. – Ты празднуешь.
– Праздную? Что за повод для праздности… разности… празднества?
– Смерть повелителя Клыкозуба Когтя, естественно.
– Он умер?
– Почти.
– Он что, болен?
Женщина нахмурилась:
– Слушай, может, все-таки протрезвеешь? Ты уже сожрал полкотелка мясной похлебки, а с какой стати мне угощать тебя на дармовщинку?
– Я вполне трезв. Это ты несешь какую-то чушь.
– Они ведь там, наверху? В крепости? Все трое? Прольется кровь, и кто останется, когда все закончится? Ты говорил мне…
– Ах это… – Эмансипор пошире расставил ноги, чтобы удержать равновесие; Фелувил покачивалась перед ним.
– Они ведь его убьют, да?
– Вероятно.
– Именно это мне и хотелось услышать, друг мой, – улыбнулась трактирщица. – Пришло тебе время получить свою награду.
– Сегодня мой день рождения, – объявил Эмансипор.
– Да ну?
– Наверняка. Не зря же ты толкуешь про празднества, награды… Хотя откуда тебе знать, когда у меня день рождения? Я и сам-то не знаю, когда появился на свет: ни дня, ни даже месяца. – Он покачал головой. – Наверняка ты ошиблась, что, впрочем, обычное дело. Все ошибаются. Или забывают. Да я и сам такой. Остался еще ром? А то я не до конца согрелся.
– Давай я тебя согрею. – Фелувил шагнула ближе. – Вот, хватай. Нет, по одной в каждую руку. Ну вот, опять промахнулся. Что же ты такой неловкий?
– Они все время болтаются туда-сюда, вот в чем дело.
– Знаешь, а я ведь дала им имена.
– Имена? Но зачем?
– Это моя тайна, и только тебе предстоит ее узнать. Тебе одному. Понимаешь, это был подарок. От ведьмы Хурл, которая правила тут много лет назад…
– И что же с ней случилось?
– Никто не знает. Просто исчезла однажды ночью, и все. Но суть не в этом, Манси. Суть в том, чтó она мне подарила. У нее была одна статуя, очень старая. Какой-то богини Земли или вроде того. Из нее ведьма черпала всю силу для своей магии. В общем, тот, кто изваял эту статую, вполне мог взять за образец меня, если ты понимаешь, о чем я.
– Вроде бы ты говорила, что статуя была очень старая. Сколько же тебе лет?
Фелувил нахмурилась:
– Нет, это была не я. Но вполне могла бы ею быть. Особенно мои подружки… нет, не смотри по сторонам, идиот. Я толкую про сиськи, которые ты держишь. Вот эту зовут Ядреная, она всегда крепкая, а другую – Обвислая, она… в общем, ясно.
– Ты дала имена своим сиськам?
– А что, нельзя? Они ведь мои подружки.
– Как бы… наперсницы?
Женщина прищурилась:
– Гм… никогда о таком не думала. Спасибо. А теперь отпусти-ка их, чтобы я смогла снять платье, и тогда увидишь, что ведьма с ними сделала. Ну, чтобы они походили на сиськи той статуи.
– Вроде бы ты говорила, что они и так уже были похожи.
– Почти. Но теперь – полностью, Манси.
Фелувил повернулась спиной, будто внезапно засмущавшись, и, дернув плечами, скинула тяжелое грязное платье. А затем снова развернулась лицом к Эмансипору.
Ее груди были лишены сосков. На их месте располагались рты, с мягкими, ярко накрашенными красным женскими губами. Риз ошеломленно смотрел, как обе сиськи посылают ему поцелуй.
– Зубы у них тоже есть, – сказала Фелувил. – И языки. Но говорить они не могут, что, вероятно, и к лучшему. По крайней мере, мне так кажется. Смотри, как они облизывают губы.
Развернувшись кругом, Эмансипор проковылял в ближайший угол, и его стошнило.
– Эй! – крикнула за его спиной Фелувил. – Это же были полкотелка моей лучшей похлебки, чтоб тебя!
Шпильгит отстранился от стены.
– Сперва Фелувил что-то кричала, – прошептал он. – А потом начала ругать его на чем свет стоит. Что, мол, она считала его приличным человеком, но, похоже, ошиблась. Дальше послышались шаги, и кто-то пытался выйти из комнаты.
– Да вот только мамуля заперла дверь, – пояснила Фелитта. – Ему никак не выйти.
Шпильгит хмуро взглянул на девушку:
