Бабкин склонился над снимком Веры Бакшаевой. Ее толстую шею оплетала цепочка с крупными звеньями, на которой болтался православный крест.
– Ничего странного не замечаешь?
– Крест. На золотой цепочке, – признал Бабкин, недовольный тем, что это заметил Макар, а не он.
– Я бы сказал, цепь. И сам крест какой-то необычный… У тебя лупа далеко?
Лупа нашлась в складном карманном ноже между штопором и отверткой.
– Я тебе и так скажу, без лупы… – Сергей придвинул лампу. – Э-э-э… Здесь, похоже, какой-то камень…
– Гранат, – сказал Макар.
Бабкин даже не заметил, как его нож с выдвинутой лупой оказался в руках Илюшина.
– Почему не рубин?
– Темноват для рубина. Хотя черт его знает… Приметная штуковина!
– Она его, похоже, не снимала. – Бабкин отодвинул бумажную карточку и увеличил снимок на экране.
Теперь настала очередь Макара досадовать на то, что он не сообразил воспользоваться таким простым способом. Вера Бакшаева носила трикотажные футболки с глубоким вырезом, а длина цепочки была невелика: украшение виднелось над краем ткани почти целиком. Сергей раздвигал границы кадра до тех пор, пока крест не стал превращаться в размытые пиксели. Круглый камень под нижней планкой просматривался отчетливо; без сомнения, это был один и тот же крест или его точная копия.
В уголке памяти вдруг засвербело, словно там слабо царапалось неопознанное воспоминание. Сергей попытался рассмотреть его, но внутренняя лупа не работала.
– Любопытно, любопытно, – забормотал Илюшин. – У меня родилась идея. Давай-ка найдем кого-нибудь из местных, желательно в своем уме.
– Красильщиков?
– Нет, он здесь не поможет. Нужен тот, кто помнит Бакшаеву с юности.
Нины Худяковой дома не оказалось; вышедший на стук Василий зыркнул свирепо и сообщил, что Нинка шляется, а где – не знает, да ему и все равно.
– Может, на кладбище пошла, – неохотно крикнул он вслед, когда сыщики уже отошли от калитки.
– А где кладбище? – обернулся Макар.
– Сам найдешь, чай не слепой.
И Василий скрылся в доме.
– Чего это он злой такой? – спросил Бабкин.
– Подозреваю, что выпить хочет, а Худякова держит его железной рукой за горло.
– Она, значит, тоже вроде благодетеля, – сказал Бабкин, выслушав рассказ Илюшина. – Не многовато филантропов на одну деревеньку?
– Они с Красильщиковым из разного теста. Худякова себе изобрела внутренне непротиворечивую систему духовного роста, подозреваю, от такой тоски и горя, из-за которых люди менее крепкие полезли бы в петлю. А ей в петлю нельзя по религиозным соображениям. Православие запрещает самоубийство.
– Да-да, страшный грех. Кстати, почему самоубийство хуже убийства, я забыл?
– После него нельзя раскаяться. Что-то мне подсказывает, что, если бы Бакшаеву убила Нина Иванова, она бы ее прикопала в лесочке и жила себе тихо, молилась бы за чужую грешную душу и за свою заодно.
– То есть, совесть бы ее не мучила?
Илюшин усмехнулся:
– Свою совесть Худякова завязала бы в узел и концы прижгла, чтобы не разлохматились. Она стойкая тетка. И очень непростая.
– На кладбище пойдем?
– Подожди… – Макар остановился, привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть за забор соседнего дома.
– Может, за уши тебя поднять? – поинтересовался Бабкин, сочувственно рассматривая Илюшина с высоты своих почти двух метров.
– За уши не надо. Ты бабку видишь?
– Я все вижу. И бабку тоже.
– Значит, не показалось, – обрадовался Макар. – Пойдем-ка к ней заглянем. Только стучи без лишнего пыла, там все сооружение дышит на ладан.
Дом был темен, пахуч и грязен, он вызвал в воображении Сергея грибной суп с мухами. В слепой комнатушке, где два окна из трех были заколочены, со стен смотрели святые: строгие, черные, в тускло поблескивающих серебром окладах. Пол был усыпан крошками, на подоконнике плесневела горбушка, но светлый дух сушеных грибов был так силен, что перебивал вонь испорченной еды. Связки свисали с натянутых под потолком струн; Бабкину пришлось согнуться вдвое, чтобы не застрять, точно бык в ярме, в грибной петле.
Хозяйка, горбатая старуха с гусарскими усиками, двигалась на удивление бодро. Под ее тапочками хрустели крошки. Первым делом она спросила, не из собеса ли пришли Сергей с Илюшиным, и узнав, что нет, гневно зашевелила ноздрями. Бабкин заподозрил, что их вот-вот прогонят, но Макар предъявил фотографию Веры Бакшаевой, выложив ее с таким видом, будто это был джокер, и старуха смягчилась.
– Да, Верка, – сказала она, рассмотрев карточку. – Ишь какая она здесь… Ну, молодые все красивые, если не хворают. Нашли вы ее, что ли? Или сочиняет Михалыч?
– Ищем, – сказал Макар. – Капитолина Игнатьевна, у нее крестик на шее – видите?
Хозяйка потянулась за очками.
