Снилась ему Камышовка, искаженная, как это всегда бывает, преломляющей линзой сна. Он шел по длинному деревенскому дому и половицы скрипели под ногами, а внизу сновали непонятные существа – то ли мыши, то ли белки; нет, все-таки белки, и в этом-то и заключалась странность: отчего же лесной зверь живет в подполе? В соседней комнате, куда он шагнул в поисках хозяев, оказалось кладбище. Под ногами по-прежнему что-то скрипело, могилы вырастали одна за другой, словно объемные картинки в книжке-раскладушке, и возле одной такой картинки он встал, пытаясь разобрать эпитафию. Четыре строки были выбиты на надгробной плите. Смысл прочитанного ускользал, – точно льдинка, которую он сжимал в кулаке, таяла и приходилось ловить ее снова. В какой-то момент ему удалось сконцентрироваться и перебросить непонятные слова на другой берег, за пределы сновидения, и в ту же секунду, словно он был соединен с ними неразрывной нитью, его самого выдернуло из сна.
Кладбище, сказал себе окончательно проснувшийся Илюшин. Эпитафия. Река.
Затем вспомнил, как надо работать со снами, и потянулся за тетрадью. Торопливо застрочил: дом, скрип, подпол, белки, могила…
И вдруг ясно понял, что именно все это время ускользало от его внимания.
Утром повсюду лежал снег. Деревня, выглядевшая накануне жалкой замарашкой, преобразилась и засияла.
– Отфотошопили нашу Камышовку, – сказал Бабкин, спустившись утром на кухню. – Кстати, находка для логопеда. Слушай: «Шла Саша по шоссе и фотошопила Камышовку». Дарю! Можешь передать какому-нибудь шепелявому другу. Хотя откуда у тебя друзья…
Илюшин уже стоял в дверях.
– Ты куда это? – удивился Бабкин.
– Потом, Серега, все потом! Завтракай, а я к Капитолине.
– Я тут подумал: что, если труп у Григория в прицепе? – крикнул вслед ему Сергей. – Мумифицированный! Он ведь охотник, мог и чучело набить из Бакшаевой!
Илюшин только махнул рукой, и прекрасная версия, которой Бабкин надеялся сразить друга наповал, ушла в молоко.
Макар шел, подпрыгивая от нетерпения, а затем сорвался на бег. Пару раз чуть не брякнулся – белизна оказалась обманчива, снега выпало только-только, чтобы прикрыть землю, и ноги то и дело разъезжались на грязи, – однако скорости не сбавил. Ночью ему с трудом удалось уснуть. Вопрос, на который он не мог немедленно получить ответа, чесался и зудел хуже сотни комариных укусов.
– Капитолина Игнатьевна! Капитолина Игнатьевна!
Старуха выглянула в окно.
Господи, кого принесло в такую рань?
Возле палисадника подпрыгивал вчерашний молодой человек и, судя по бурной жестикуляции, сообщал, что у собаки Красильщикова начались роды.
Капитолина в свои без малого восемьдесят полагала, что она в этой жизни уже повсюду успела, а если другие торопятся, это их отношения со временем, ее они не касаются. Поэтому она не спеша надела на халат шерстяную кофту, на кофту – специально для нее пошитую тужурку, где было место для горба, растрепавшиеся волосы убрала под гребень, влезла в широкие валенки, которые носила с октября по май, и побрела на улицу.
Ух, снежно-то как! Капитолина откинула щеколду. Скоро уж пальцы будут к ней примерзать, пора доставать рукавицы. Яковлева вечно бранит зиму: тут мерзнешь, там потеешь, а где не потеешь и не мерзнешь, там снегом завалит по уши. Капитолина же любила холодное время года. И когда рожу пощипывает, и когда из носа течет, как зайдешь в тепло с мороза, и даже когда ноги в валенках окоченеют так, что снимешь носки, а по икрам словно целый муравейник носится вверх-вниз, – все эти свидетельства того, что тело ее живет и чувствует, чрезвычайно радовали старуху.
Она помнила, как однажды оно вздумало помирать, не спросивши саму Капитолину. Ей было чуть больше пятидесяти – для замужества, может, поздновато, но для прощания с этим миром преждевременно. Капитолина со своим телом тогда серьезно поговорила. Объяснила, что она даже до пенсии не дотянула. И в вечный сон погружать того, кто за всю жизнь ни разу не выспался, – это не по-человечески. Так и сказала: мол, не будь свиньей, я тебя, горбатое, всю жизнь берегла, а ты мне чем платишь? Вырастило внутри себя какую-то дрянь и предъявляешь мне, значит, как аргумент! Знаешь куда засунь такие аргументы? А впрочем, и туда не надо, мне это место по два раза на дню пригождается.
Ну, полечилась, ясное дело. Доктора потом радовались, что химия помогла. Но Капитолина знала, что дело не в химии, а в том, что они с телом договорились по-хорошему.
Правда, оно в том же году отрастило шпоры на ногах. Но со шпорами Кулешова смирилась. Если уж хочется телу какую-то дрянь заиметь, пусть лучше она будет снаружи, а не внутри.
– Капитолина Игнатьевна, доброе утро! Можно с вами поговорить?
– Точно доброе, или помер кто? – уточнила Капа.
– Никто не помер, насколько мне известно. Я просто кое-что сообразил…
– Сообразительный! – обругала старуха. – Ладно, заходи.
