Однако дальше слухов не пошло. Доказательств не было, а ссориться с Возняком никому не хотелось. Быть может, рано или поздно кто-нибудь захотел бы доискаться правды, но тут случилось событие, отменившее всякий интерес к Григорию, кроме сочувственного. Сгорел дом Бакшаевых, а вместе с ним – его младший сын.
– Не знаю, почему старик выбрал именно меня поверенной своих тайн, – сказала Бурляцкая. – Впрочем, не меня одну, еще человек пять. Мы чувствовали себя как прокаженные. Даже стали избегать друг друга.
– Вы поверили Кужме?
– Сразу же! Понимаете, то, как он рассказывал… все эти подробности… и кто где стоял и куда смотрел… такое не выдумаешь. Видно было, что он не сочиняет, а сам боится. На всех нас это подействовало ужасно. Одна девчушка, увидев на улице Григория, обмочилась. Мелкая совсем, лет десяти… Над ней почему-то даже не смеялись, хотя обычно дети жестоки по отношению к слабым. Представляете, какую панику на нас наводил охотник? Правда, еще сильнее я боялась его старшего сына.
– Петра?
– Да. Он был большой. Не такой огромный, как его отец, но очень крупный парень. При этом в его фигуре было что-то неуловимо бабское. Толстозадость какая-то… И плечи покатые. Большой и вялый – вот какой. И голос! Голос не соответствовал телосложению. Не то чтобы писклявый, но у старшего Возняка голосина низкий, хриплый… а у этого – несерьезный какой-то. Как будто силы для голоса слишком мало в теле.
– Как вы хорошо его запомнили.
– Я уже сказала вам, что боялась его больше, чем отца? Не знаю отчего. И многие боялись, он не на меня одну производил тягостное впечатление. Помню, как он волочился за старшей дочерью Бакшаевых. Мы каждый день за ужином наблюдали в окно одну и ту же картину: по дороге идет красивая девушка, притворяясь, будто ничего не замечает, а в десяти шагах за ней тащится Петр. Идет и глаз с нее не сводит, как бык на веревочке. Взрослые смеялись, мне было не по себе. Я не понимала, почему девушка его не боится. Если бы за мной ходило такое прокисшее чудовище, я бы бежала из деревни, теряя тапочки.
На диктофоне предупреждающе замигал алым индикатор зарядки.
– Почему вы не рассказали взрослым о Кужме? – спросил Макар.
Бурляцкая печально улыбнулась.
– Мои бабушка и дедушка были с Возняком в хороших отношениях. Я представила, как меня начнут расспрашивать, станут говорить, что я все вру, и стыдить за то, что я смею повторять бред старого алкаша… Будут упрекать, требовать, чтобы я созналась во лжи… Может быть, даже устроят очную ставку с охотником! Нет уж! Я уже проходила такое с моими родственниками. Мне бы никто не поверил. Но жить рядом с Возняком и представлять, как он загоняет меня в болото, догадавшись, что я все знаю… В общем, я не смогла. Мать разрешила мне не ездить в Камышовку, и со временем я все забыла. Заставила себя так думать.
Она помолчала, глядя в чашку.
– Макар, я могу спросить?
– Конечно.
– Григорий еще жив? Или нашли того несчастного зоотехника?
– Григорий жив и здоров, по-прежнему пользуется в деревне большим уважением. Семена Дьяченко так и не отыскали. Мы предполагаем, что Возняк замешан в убийстве еще одного человека.
Женщина сникла.
– Это моя вина. Я должна была предусмотреть… рассказать…
– Безусловно, – согласился Макар. – Это ведь не взрослый свидетель преступления должен был сообщить о нем в милицию, а одиннадцатилетний ребенок. Именно так! И охотник, возможно, прикончил еще одного человека не потому, что он убийца, а потому что вы двадцать семь лет назад не засадили его в тюрьму. Это исключительно ваша заслуга. Честно говоря, не понимаю, как вас земля носит.
Несколько секунд она изумленно смотрела на него и вдруг облегченно улыбнулась.
– Знаете, а ведь мои камышовские бабушка с дедушкой так бы и заявили. Серьезно! Клянусь!
– Отчего-то я не удивлен, – сказал Макар. – Именно те люди, которым ребенок не может рассказать правду из страха, что его опозорят, громче всех будут стыдить его за молчание.
Рано утром Григорий дошел до бани и забрал пустой термос, прислоненный к колоде. Следов не было: за ночь все занесло. Он принюхался, но учуял только дым от печных труб и особый запах первого снега, который исчезнет на глазах, не успеет закончиться день.
Этот снег пах иначе, чем тот, что застилал землю основательно. Григорий синоптикам не доверял, полагался на свой нос, и в деревне знали: как охотник скажет, так и будет. Скажет «растает» – не лежать белой крупе.
Дома тщательно вымыл термос, вытер насухо. Вечером пригодится.
Пока мыл, в голове крутилось разное. В основном – про сына.
Петра в деревне никто не любил. Даже родная мать его сторонилась, брезговала. То ли дело Ленька; при одном взгляде на него Анна разве что светиться не начинала. Целое солнце включалось внутри, и глаза сияли так, что Григорий забывал дышать. На него она так никогда не смотрела.
