– Короче… – бродяга собрался с силами. – Ночным сторожем по деревне меня назначила Нинка. В пику охотнику: он больше всех вонял, чтобы меня отсюда выперли. Она подсуетилась, и накося-выкуси: я вроде как не асоциальный элемент, а приносящий пользу обществу. Я эту пользу вертел на… Но делать-то чего? Пришлось ходить. У меня с двенадцати до четырех один черт сна толкового нет, кошмары снятся да всякая дрянь. Но таскаться туда-сюда, как трамвай… тоже, знаешь, удовольствие небольшое. Да стучать еще…
– Ты кого-то видел в ночь убийства Бакшаевой?
Василий раздраженно взмахнул рукой.
– Чекушку я видел!
– Кто такая Чекушка? – спросил Бабкин, решив, что это прозвище.
– Паря, не тупи. Думаешь, почему я ошивался по ночам на том конце? Там хата Филимоновых. Хозяев нет. А ключ под цветочным горшком.
Сергей, наконец, понял. Дом Филимоновых, куда владельцы, почтенная семейная пара, приезжали на пару недель летом, стоял наособицу, в глубине раскидистого сада. Его надежно скрывали груши, черешня и яблони. Василий обнаружил ключ и проводил время, понемногу опустошая хозяйский бар.
– Ты меня не выдавай, – попросил бродяга. – Я у Филимоновых не свинячил. Даже пол за собой вытирал!
– И давно ты там хозяйничаешь?
– Отхозяйничался уже. Кончилось бухло.
Василий в расстройстве махнул рукой.
– В ночь пожара во сколько ты туда зашел, помнишь?
– До полуночи еще вышел от Нинки, с час колотушкой стучал, ждал, пока она уснет. А потом сразу к Филимоновым. И сидел там, пока тревожно не стало. Я выскочил, смотрю – горит! Тут и побежал.
Сергей занес в блокнот все, рассказанное Василием.
– Пойдем, покажешь, как филимоновский дом отпирал, – сказал он, поднимаясь.
Жилец Худяковой не соврал: ключ от дома действительно нашелся под расколотым цветочным горшком. Сергей хотел заглянуть в комнаты, но Василий подергал его за рукав:
– Не тебя ищут, паря?
Возле дороги маячил Илюшин.
– Похоже, меня, – прищурился Сергей. – Ладно, убедил: Худяковой ничего не скажу. Кстати, а почему она не почувствовала, что от тебя спиртным пахнет?
– Конфетой заедал. «Школьницей».
Когда Илюшин втащил недоумевающего Бабкина в дом Яковлевой, старушка дремала в кресле, уронив голову на грудь.
– А просто забрать фотки и принести нельзя было? – буркнул Сергей.
– Нельзя. Долго объяснять…
– Уж постарайся!
– Она не разрешила.
– А что, так можно было? – изумился Бабкин. – Тогда я не разрешаю тебе НИЧЕГО.
– Смотри сюда!
Илюшин выложил перед ним две фотографии. На одной Анна Возняк прижимала к себе младшего сына, на другой колхозники выстроились рядами на ступеньках помпезного здания с колоннами.
– Вот на эти лица смотри! На эти!
Бабкин пожал плечами:
– Ну, вижу… Мать, отец и сын. Мамаша красивая очень! Чем они тебя так поразили? Ликом ее ангельским?
– Тем, что это не мать, отец и сын, – торжествующе сказал Макар. – Это жена Возняка, ее младший сын Леонид и зоотехник Семен Дьяченко, которого наш охотник утопил в болоте.
Сергей собирался присвистнуть, но вовремя вспомнил про спящую хозяйку дома.
– Вот это номер, – тихо сказал он.
Две фотографии лежали перед ними как неоспоримое свидетельство греха. Одна и та же кровь текла в жилах мальчика и мужчины, в этом невозможно было усомниться, глядя на их лица: одинаковые подбородки, брови, скулы, губы, даже линия роста волос мальчика была словно снята под копирку с Семена Дьяченко. Только глаза, большие и темные, ребенок унаследовал от матери.
– Хорошенькие новости! – Бабкин фыркнул. – Возняк воспитывал чужого сына! Ха-ха!
– Тише ты!
– Да спит она!
– Вот именно! Двигай на улицу…
Они расположились на крыльце.
– Получается так, – сказал Макар, – в восемьдесят девятом Григорий утопил зоотехника. Нутром чую, что фотографии сыграли здесь не последнюю роль.
– Может, просто заметил сходство. Для этого, знаешь, фотки не обязательны. Оно невооруженным глазом видно.
– Насчет глаза мы не знаем. Худякова ничего не говорила о том, что младший сын Григория – не от него, а уж у нее наблюдательности хватает. Правда, она могла вообще не встречать Дьяченко или не обращать на него внимания… В общем, восемьдесят девятый – гибель Семена. В девяностом, год спустя, умирает Анна Возняк.
– Сама ли?
– Пока нет ни одного факта, который говорил бы об обратном. Болела… Может, Возняк ее травил?
– Запросто.
– Сойдемся на том, что это недоказуемо. А в девяносто первом – та-дам! – пожар у Бакшаевых, и сын Семена Дьяченко отправляется следом за матерью и родным отцом. Под суд идет Худяков, клянущийся, что он невиновен, а главный свидетель обвинения показывает, что поджигал все-таки Иван. И что делает после этого наш свидетель? Сбегает в город на следующие двадцать пять лет! Причем такая же участь ждет и старшего сына Возняка.
– Сбагрил он, значит, кровинушку от греха подальше, – пробормотал Сергей.
– И на что все это похоже?
– Что снова лежит нам путь-дороженька в дом Бакшаевых. Черт, только вчера у Надежды полдня ошивался. Она решит, что я к ней клеюсь.
Надежда Бакшаева подметала крыльцо. Увидев сыщиков, она злобно швырнула в угол неповинный веник и топнула ногой.
