– Не выходят из головы Иван Худяков и Нина Ивановна, – неохотно сказал Илюшин. – Жил себе парень, зла никому не делал, за девками бегал и собирал птичьи яйца. С единственным врагом и то помирился. Мать, похоже, очень любил, а она в нем вообще души не чаяла. Ты знал, что у Худяковой вся семья погибла?
– Разом?
– Нет, по очереди ушли, за несколько лет. Сын у нее – единственный свет в окошке. Он еще и на ее любимого младшего брата похож. И этого безобидного пацана судят за убийство и поджог, пока он кричит, что ни в чем не виноват, отправляют отбывать срок, а там колесо завертелось – и все. Не будет тебе нормальной жизни, не будет семьи, детей, работы, кошку не заведешь, яблоню в саду не посадишь. Вторая судимость за рецидив, и кукуй на зоне до конца своих дней. Вся жизнь улетела в тартарары. Вся, Серега, от начала до конца.
– Карма у парня такая. Макар, мне его тоже жалко…
– А мне не жалко, – сухо возразил Илюшин. – Мне удивительно, как Нина Ивановна осталась в здравом рассудке, когда узнала, что сына можно еще двадцать лет не ждать. И как у Веры Бакшаевой хватило наглости вернуться сюда, рискуя столкнуться с Худяковой лицом к лицу.
– У таких наглости на все хватает, – проворчал Бабкин. – Зато у нас третий подозреваемый, с увесистым мотивом.
– Знаешь, – сказал Макар, – был бы я на месте Худяковой, грохнул бы Веру и спал спокойно, без всяких угрызений совести.
– Ага. А я бы тебя разыскивал, потому что меня нанял бы Красильщиков, – без улыбки ответил Сергей.
Некоторое время шли молча, огибая по обочинам подтаявшие лужи. Когда приблизились к очередному перекрестку, из кустов в двух шагах от Бабкина выскочил заяц. Сергей зычно гикнул ему вслед, и лес радостно принялся перебрасывать туда-сюда эхо, точно мальчишка, дорвавшийся до мяча.
– Видал, видал? – он возбужденно обернулся к Илюшину. – Здоровенный!
– С овчарку, – согласился Макар. – Карликовую.
– А уши какие! Как лопасти у пропеллера. Эх, жить бы здесь, – он мечтательно сощурился на переплетение ветвей в вышине, – завести бы ружье… ходить на охоту…
– …застрелиться в феврале… – в тон ему откликнулся Макар.
– Чего это?
– Ладно, – покладисто согласился Илюшин. – Сначала спиться, потом застрелиться.
– Не вижу причин.
– Тоска, холод, грязь, смерть, старухи, тоска, комары, духота, пыль, шансон у соседа, клещи, грязь, холод, тоска, смерть, – перечислил Макар.
– Сирень цветет… – протянул Бабкин, зажмурившись. – Черемуха пахнет… Озеро разливается, девки ходят полуголые… Кстати, о девках! Что говорит Маркелова?
– Утверждает, что колотушку слышала почти всю ночь, потому что работала и не ложилась спать. На пожар не пошла, испугавшись воспоминаний.
– Всю ночь? – недоверчиво переспросил Сергей.
– Я имею в виду, до пожара.
– Ты по минутам записал?
– Естественно.
– Хорошо. Дома сверим, потому что Василий рассказывает другое. – Он помолчал, раздумывая. – Знаешь, что меня удивляет? Как Надежда рискнула продать чужую землю, зная, что сестра жива? На что она надеялась?
Макар снисходительно глянул на него.
– Люди, Серега, существа не рациональные, а эмоциональные. Она увидела дурака, готового выложить немыслимые, по ее меркам, деньги, и схватилась за этот шанс, как рыба за червячка.
Впереди показалась скамья, над которой когда-то был установлен навес-грибок, но сгнил от сырости, обвалился, и теперь только основание его трухлявой ножки торчало из земли. Они остановились возле нее.
– Резюмируем: веский мотив для убийства Бакшаевой был у троих. – Илюшин ладонью провел по скамье, сбрасывая опавшие листья. – Надежда продала дом без разрешения сестры и не хотела отдавать деньги. У Худяковой вполне очевидные причины для ненависти. Но больше всех в смерти Веры заинтересован Возняк. Выгораживал сына, подставил невиновного… Правда, если бы Вера заговорила, она бы автоматически обрекла на преследование и себя…
– Да ей, может, пофиг. – Бабкин снова бросил взгляд за спину. – Она как взбесившаяся овца: себе лоб расшибет, но забор все равно опрокинет.
– Ты слышишь кого-то? – Макар тоже насторожился. – Головой крутишь…
– Просто не дает покоя тот мужик, которого мы видели возле машины Бакшаевой… Он совершенно точно не из местных, но откуда взялся, ума не приложу.
– Из Уржихи?
– А побежал зачем?
– Каторжник это, – легкомысленно сказал Макар. – Гримпенская трясина… Кто это так страшно воет на болотах? Это сэра Генри кормят овсянкой!
– Баян!
– Не отрицаю. Ладно, двинулись. До избушки еще пара километров, если верить Маркеловой. Хотя я предлагаю ей не верить. Врет она… как и все остальные.
Однако Татьяна не обманула: черед двадцать минут неторопливого шага справа от дороги открылась тропа, уходившая в глубь леса. Снег на ней был вытоптан.
– Ходил кто-то, – озабоченно сказал Сергей. Он присел на корточки и пытался разобрать отпечатки следов на мокрой листве.
– Может, сами егеря?
Дальше двинулись без разговоров, время от времени оглядываясь. Чистый светлый березняк перешел в смешанный лес, затем перед ними встали высоченные дряхлые ели, под которыми земля была словно вытоптана и посыпана блеклой желтой хвоей.
