– И правильно сделал! – повысил голос Макар.
Дверь приоткрылась, за ней мелькнуло чье-то испуганное лицо.
– Явятся с повинной – им всем дадут небольшие сроки!
– Если с судьей повезет! – парировал Илюшин. – Ты ручаешься, что повезет? А если попадется упырь в мантии? На одного Ивана Худякова пришлись две судебные ошибки; кто даст гарантию, что третьей не будет? Ты? Я – не дам, и ты не дашь, если у тебя есть совесть.
– Вот только к совести моей взывать не надо!
– А к чему мне еще взывать? – зло спросил Илюшин. – Не я, а ты хочешь отправить этих бедолаг под карающий пресс нашего правосудия.
– Потому что существует закон!
– Внутри меня существует закон! Мой, внутренний! Он мне подсказывает, что Красильщиков за свою попытку убийства достаточно пострадал! А про Худякова и говорить нечего! Он уже отсидел за…
Илюшин запнулся.
– Вот именно, – устало сказал Сергей. – Он отсидел за убийство, которого не совершал. А теперь на самом деле убил. Да, негодного человека, дрянного… Но ведь убил же, Макар.
– И ты считаешь, что за это он должен пойти под суд…
– Я считаю, что никого нельзя убивать безнаказанно.
Он вновь опустился на стул, провел ладонью по вспотевшему лбу.
– Я не могу рассуждать так, как ты, – после долгого молчания сказал он тихо. – Прости, Макар. Не могу. Для меня твоя логика… она опасная. Она о том, что ты ставишь себя выше закона.
– Едрить твою налево! Ну, конечно, ставлю! Любой нормальный человек свои интересы ставит выше каких-то там условных норм.
– Ну, значит, я не нормальный человек.
Илюшин перевел дух.
– Дружище, – проникновенно заговорил он, – ведь мы с тобой, в конце концов, только частные лица. Не полицейские, не следователи… Имеем мы возможность руководствоваться своими частными представлениями о справедливости или нет?
Бабкин покачал головой.
– В том-то все и дело. Я мент, Макар. – Он неловко усмехнулся, как бы удивляясь самому себе. – Всю жизнь им был. Помнишь, ты меня высмеял… как ты придумал? про генно-модифицированного…
– Я же пошутил, Серега! – быстро сказал Илюшин. – Глупо, идиотски пошутил!
– Ты был прав. Я тогда обиделся… Наверное, потому и обиделся, что все на самом деле именно так и есть… С кристаллической решеткой.
– Слушай, ну какая еще кристаллическая решетка? – Макар умоляюще сложил руки. – Я ее выдумал. Для красного словца. У меня двояк по химии был всю жизнь, меня в восьмом классе на второй год из-за этого оставляли…
Бабкин негромко засмеялся:
– Ты школу закончил экстерном.
– Откуда ты знаешь?
– Ты мне сам проболтался пару лет назад.
– Черт, – пробормотал Макар. – Черт! Доверился тебе в минуту слабости, теперь жалею.
Они замолчали. Солнце заходящими лучами подсветило комнату мягким золотистым светом.
Дверь приоткрылась.
– Можно? – протиснулся Красильщиков. – Извините меня… Вы так кричали… Все было слышно. Можно я вмешаюсь? У вас нет предмета спора, честное слово. Я пойду в полицию.
– Не надо, – попросил Макар. – Андрей Михайлович… Черт с вами, раз вы такой принципиальный, но вы же Худякова под монастырь подведете. Если вы не собираетесь брать убийство на себя, вам придется рассказать, как умерла Бакшаева.
– Пущай рассказывает. – В дверном проеме выросла темная худая фигура. Иван прислонился к косяку.
– А ты куда денешься? – спросил Макар. – Опять в бега?
– Не. – Иван коротко мотнул головой. – Отбегался. Здесь останусь. Мне бы только Надежду уговорить, чтобы рассказала правду… Чтобы не думали плохого. Не обо мне, о матери.
За ним виднелись молчаливые Нина Ивановна и Маркелова.
– Вы идиоты, – с безмерной горечью сказал Илюшин. – Упертые бараны! Бакшаева никогда в жизни не скажет правду! Она панически боится Возняка.
– Так, все. – Бабкин поднялся. – Вы извините, но мне нужно проветрить голову. Скоро вернусь.
Все посторонились. В прихожей он накинул куртку и вышел, жмурясь, на крыльцо.
Илюшин никогда не узнал, что спас от гибели Татьяну Маркелову. Через пять минут после того, как он уговорил ее отправиться вместе с ним к Красильщикову, во двор Маркеловых огородами прокрался Петр Возняк. За спиной у него висело охотничье ружье его отца.
Он толкнул незапертую дверь, вошел в дом и огляделся. Где баба? Григорий ничего не сказал про нее, а ведь она тоже знает, кто поджигал Бакшаевых.
Но Петр умный. Очень умный. Он сам догадался!
– Э-э! – позвал он. Искать не хотелось: пусть выйдет сама. – Иди, чего покажу… – Конфетку дашь? – тоненько ответил он сам себе, подражая женскому голосу. – Может, и дам! – Не хочу! – Ну, гляди… Другой раз не позову. А хочешь, кое-чего другого дам? – Хочу! – Ах ты…!
Он стоял в пустом доме и разговаривал сам с собой, передразнивая отсутствующую хозяйку. Понемногу этот диалог наполнился непристойностями, вызвавшими на губах Петра слабую улыбку.
Но солнечные лучи царапнули стену, и Возняк пришел в себя. Нужно помочь отцу. Сначала – те двое, потом баба.
Дом Маркеловой был выбран им еще и за удачное расположение: из окна чердака просматривался, как на ладони, весь участок перед теремом Красильщикова.
