— Вот, Саныч, пломба.
— Точно, — подтвердил сержант, — и даже от инкассаторской сумки. Вот только самой сумки нет.
— Сумки нет, — кивнул Кашин, — но главное, что мы на правильном пути. Анчар никогда не ошибается, — и обратился уже к своему другу: — Давай, мальчик, ищи.
Анчар поворчал, обошел поляну, по-прежнему тщательно принюхиваясь. Вдруг остановился и уселся на хвост. Кашин бережно разгреб дерн:
— А вот и след.
Остапчук присел рядом, пощупал, померил:
— И свежий. Смотри-ка, какой маленький, никак еще один пацаненок в деле?
— Каблучок не похож на детский, островат, — усомнился Кашин.
— Ну не баба же?
— Не знаю.
— Ладно, пойдем дальше.
Анчар уверенно прошел где-то с полтора километра и потерял след уже у новой дороги, которую Саныч не одобрял еще тогда, когда она была только в проекте.
— Куда она ведет? — спросил Кашин.
— В одну сторону — через железку, переезд в область, туда — к жилым кварталам, к дачкам, — объяснил Саныч.
Никаких видимых следов транспорта на ней не обнаружилось, хотя искали старательно. Добросовестный Кашин и недовольный Анчар обследовали обе стороны дороги, но след не возобновился. Остапчук тоже ничего не нашел.
— Что, Паша? Выпускаем народ?
— Да, пусть разомнутся, — вздохнул Кашин.
После них дотемна рыскало множество людей, в основном с молодым острым зрением. Обшарили каждую развалину, каждый куст, все углы, но, конечно, никакой сумки не обнаружилось.
Наутро стало известно, что кассирша Татьяна Макаровна скончалась, не приходя в сознание.
…Капитан Сорокин, который два дня до того отсутствовал, тотчас по прибытии отправился не на службу, а прямиком в больницу, к главврачу. Маргарита Вильгельмовна Шор, занятая писаниной многочисленных бумаг, представлений, отношений, сначала попыталась его выставить, потом сделать вид, что не понимает, о чем он, — но не на такого напала. Сорокин мягко, но наотрез отказался уходить, да еще и принялся укорять:
— Вот если бы я знал, что писать, я бы вам помог. А вы вот все знаете, все можете, все понимаете, а помочь не хотите.
Шор, наконец, сдалась и обреченно спросила:
— Чем помочь? Что вы опять от меня хотите?
— Прежде всего узнать о здоровье товарища Пожарского.
— За этими сведениями — в регистратуру, первый этаж…
— А там говорят, что мальчик напоролся на ужасный гвоздь, что пребывает в шоке, и консилиум ведет речь об ампутации.
— Это интере-е-е-есно, — протянула главврач и отложила перо, — от кого же вы получили такие интригующие, такие уникальные и абсолютно лживые сведения?
— От меня, Маргарита Вильгельмовна, — доверительно признался капитан.
— И смысл этого анекдота?
— Смысл в том, чтобы этот анекдот был рассказан любому товарищу из главка, который покажется на горизонте.
— Долго? — коротко уточнила Маргарита Вильгельмовна.
— Хотя бы неделю.
— Хорошо, попытаемся. Потому что у Николая на самом деле ничего серьезного.
— Постарайтесь, пожалуйста. Необходимо потянуть время. Потому что, как только всплывет факт его судимости, условного срока…
— Николай Николаевич, здесь дураков нет, — напомнила главврач и, перевернув несколько листков на настольном календаре, сказала: — Тэк-с… Как показывает мой профессиональный опыт, у мальчика будет сильнейшая реакция на противостолбнячную сыворотку… десять дней вас устроит?
— Вы золотая женщина!
— Работайте, — призвала она, оставив без внимания комплимент и делая пометку в календаре.
Маргарита Вильгельмовна всегда исполняла обещания. Ни в этот день, ни на следующий Яковлев не прорвался к больному Пожарскому. А потом медикам держать оборону и не пришлось, поскольку у муровцев достаточно было дел и в других местах, на окраину за каждым сопляком не накатаешься. Яковлев снял осаду, предупредив, что «этот» под подпиской, чтобы не то что город, район не покидал.
— Даже к семейству? — уточнил капитан Сорокин.
— А оно где?
— В центре, в районе площади Борьбы.
— Нет. Сами пусть приезжают, как соскучатся, — решительно запретил Яковлев.
Между тем Катерина Введенская, используя то самое кумовство, которое горько обличал муровский лейтенант, наведалась к Кольке в то же утро после происшествия и была допущена.
Он, уже «стерильный и обработанный», лежал на койке, глядя в потолок и закинув руки за голову, а Оля Гладкова, неузнаваемая в белом халате, в косынке, читала ему некую увлекательную книжку.
Катерина, попросив ее выйти, детально расспросила о происшедшем, потом решила, что кое-что надо уточнить.
— Ты хорошо знал Маркова?
— Как всех.
— Ссорились?
— Я не баба, чтобы ссориться, — проворчал Колька, — а представитель администрации и воспитатель. А их не воспитывать, их драть надо, потому что в большинстве своем это не ученики, а чурки неотесанные.
— То есть ты утверждаешь, что все слишком плохо?
Колька сначала замямлил — «ну не так чтобы, но все-таки», а потом твердо заявил: