— Плохой набор, Катерина Сергеевна! Плохой! Я не знаю, что вообще из них выйдет и чем там эти, в приемнике, занимаются. Направили к нам таких, что им место лишь в колонии. Вот я уверен, что они где-то да наследили, а им ручки вымыли, носик высморкали и отправили к нам — учите, мол. А оно-то, гнилье, обязательно вылезет. Приемщики-распределяльщики!
— Коля!
— Что Коля? Скидывают на людей разного рода заваль, а люди ни сном ни духом, что за ними глаз да глаз нужен, — а теперь вот, мы же и виноваты.
— Училище никто не обвиняет, — успокоила его Катерина, — как раз педагогический состав, если ты о нем, ни в чем не виноват, этого никто не говорит.
— А кто виноват? — требовательно спросил он.
— Тут небольшая сложность… но мы к этому еще вернемся. Итак, ты говоришь, что из дэпээр в училище отправили негодный народ, которому место лишь на каторге.
— Так и говорю.
— Но ведь при приеме оформляются и изучаются медицинские документы, характеристики…
— Да что вы, Катерина Сергеевна, как маленькая! Написать-то что угодно можно!
— Но все-таки, Коля, если человеку, однажды оступившемуся, не давать никакого шанса, что же получится?
— Тогда предупреждать надо, что человек с особенностями. А то воспитывайте, мол, а потом вот такие вещи происходят.
— Случайность…
— Не было никакой случайности, к этому все шло, — решительно заявил Колька. — Этот самый Марков ни дисциплины, вообще ничего не признавал, цедил сквозь губу, вечно ходил, задрав нос.
— Ну это обычное дело в подростковом возрасте, — вставила Катерина.
— А еще потом «крысятничает» у товарищей, на людей кидается. И до кучи вот эта история. Хотите сказать, все случайность?
— Я предположила, что не исключена случайность, основываясь на отсутствии сигналов из училища. Если имели место такие вопиющие нарушения правопорядка, то почему не сообщали в органы? — тут же парировала Введенская.
— Ну… я не знаю, — смутился Колька, — может, не сочли нужным.
— В таком случае обвинять других в собственных недочетах нехорошо.
— Мои-то в чем недочеты?!
— Ну как же, Коля, ты же сам говоришь, что представитель администрации, мог бы сообщить о происшедшем… или запрещали?
Кто знает, умеет ли эта Сергеевна в шашки-шахматы играть, но обставила только что прямо ювелирно. И все основываясь исключительно на собственных словах.
Колька отступил на вторую линию обороны:
— Нет. Никто не запрещал, но было воспринято как рабочий момент.
— Итак, оставим пока, кто виноват, и сосредоточимся на том, что ты сам можешь сказать о Юрии.
— А кто это? — не подумав, спросил Колька.
— Марков.
Ну и ну! Он, так называемый преподаватель, да и вся администрация, понятия не имели, как зовут Маркова!
— Он был… ну, такой… То ничего-ничего, а то вдруг взбрыкнет как молодой мерин. Что по нему — делал тотчас и без звука, что не по нраву — не делал вовсе. И ладно бы, как все, спорил бы, возражал, а то просто саботировал. А начнешь ему выговаривать, может, и примется убираться, а чаще всего просто встанет, ногу вперед, глаза белые и как глухой.
— Это как раз дело обычное, — напомнила Сергеевна, — а вот ты упомянул два происшествия, что «крысятничает» и кидается на людей. Расскажи подробнее.
Колька почесал затылок: в самом деле, чего сейчас-то замалчивать. К тому же у него самого были серьезные сомнения, виноват ли Марков в происшествии — уж больно мутным оно было.
— Дело было так. С утра пораньше заведующая приходит в столовку, а там на плите… спит Марков, рядом два пустых лотка и вокруг корки. Сожрал весь хлеб.
— Так оголодал? — переспросила Катерина, покачав головой. — В дэпээр ведь хорошие пайки. И странно даже не то, что он столько съел, а то, что заснул на столе, запершись изнутри. Он ведь как-то вошел, почему тогда сразу не вышел обратно?
— Откуда я знаю, — проворчал Колька, которому тоже эта странность не давала покоя, — может, с замком не сладил …
— Ну или кто-то подпер дверь снаружи, — предположила Сергеевна.
— И кто мог это сделать?
— Ну я не знаю, например, тот, кто крал себе казенный хлеб, а тут неожиданно непрошеный свидетель появился, вот его и заперли в столовой, чтобы не думал настучать. Версия?
— Д-да…
Если предположить, что она верна, то темная, которую устроили Маркову соседи по палате, уже совсем в другом свете предстает. И куда понятнее его поведение у директора, когда Ильич пытался выяснить, что вообще произошло. Вот это нежелание отвечать, нос кверху совершенно по-иному уже оценивается. Стучать даже на мерзавцев — западло.
— А пацаны ему еще и темную устроили, крысе такой… Ладно, давай дальше. Что с дракой?
— Налетел на одного парня, Леху Прохорова…
— Ни с того ни с сего?
И снова Колька запнулся. Драку он видел, но очень удивился. Прохоров, пусть и атаманствовал, был парень нормальный, справедливый, с чего Марков на него налетел? Становилось как-то противно. Горько от самого себя становилось, от своей кичливости и якобы правоты. Ведь все он это видел и мог совершенно спокойно докопаться до сути, а если бы докопался, то, может, и не было ничего этого… — Многих травят, но это не повод людей убивать, к тому же тех, кто ни разу не обидел.