— Ведь пора бы уже понять, — вздохнула Катерина, — и ты, и я, мы видим только то, что на поверхности, а нам надо до сути докопаться. Ладно, не все сразу. Главное я уловила: ты сам личной неприязни к нему не испытывал, ссор и споров не по делу у вас не было.
— Да я-то тут при чем…
— Ты очень даже при чем. А теперь вернемся к тому моменту, когда ты увидел погибшую.
— Умерла, значит…
— Да, но сейчас не об этом.
— И об этом тоже! Кто-то же должен ответить.
Кончилось терпение у Катерины, и она напрямую рубанула:
— Если сейчас же не перестанешь валять дурака, то отвечать будешь ты.
— Это почему я-то?! — аж подскочил с койки Николай.
— На орудии убийства твои пальцы.
— Что, только мои?! Эти ножницы пол-учительской лапали! И Марков тоже!
— Ты Маркова оставь, — посоветовала Катерина, — нет Маркова, с него взять нечего. А ты вот живой и невредимый.
— Это что, моя вина?!
— …готовый кандидат на отсидку, — завершила она. — Коля, очнись! Ты не других обличай, а про себя подумай. Судимый, застуканный на месте преступления, на мосту — и это все видели. Некоторые утверждают, что это ты Маркова толкал. Понимаешь теперь?
Теперь он понял, да еще как.
— Все клевета и подлое вранье!
— Да я-то знаю. И все мы знаем, — заверила Сергеевна, — но хотя все мы считаем, что ты на это не способен, есть объективный момент, от которого отвертеться не получится.
— Да не трогал я его!
— Ты выдернул из раны ножницы. Вот как раз это видели все.
— И что же?!
— А то, что это спровоцировало усиленное кровотечение, — мягко объяснила она, — так что, даже если отмести всю клевету… а я знаю, что это клевета, будь уверен, причинение смерти по неосторожности пришить очень даже можно.
— Но ведь я не хотел…
— Так потому-то «по неосторожности», а не «умышленно». Ты разве не знал, что так делать нельзя?
— Да вроде бы… знал.
— А то, что нельзя хвататься за орудие убийства, знал?
— Да…
Катерина вздохнула:
— Я, Коля, пытаюсь донести до тебя мысль, что тебе бы сейчас молчать в тряпочку и молиться. Очень плохи твои дела. И думать тебе надо не о несправедливости жизни, а о том, что Юры Маркова нет, а ты есть и очень удобен для того, чтобы сделать тебя крайним. И твое «героическое» прошлое никто не забыл, и условный срок, и судимость. Ну и главное: товарищ лейтенант Яковлев любит подгонять решение под ответ.
— И что же мне делать?
— Быть искренним, послушным и очень осторожным.
— Но я вам все рассказал.
— И это очень хорошо.
— А вы не выяснили, куда он звонил, Юрка? Ну из учительской.
— Он и не звонил.
— Не может быть, я же видел, как он повесил трубку.
— Он, судя по данным с телефонного узла, ответил на звонок, который был сделан с уличного телефона.
— То есть кто-то позвонил в учительскую и случайно попал на Юрку?
— Возможно. И, между прочим, часто у вас так бывает, что учащиеся заходят в учительскую тогда, когда там никого нет?
— Нечасто.
— А часто ли пользуются телефонами в учительской?
— Вообще это запрещено.
— Припомни: когда он выходил из учительской, в руках у него ножниц не было?
— Да не разглядел я.
— И вы не разговаривали?
— Я спросил, что он там делал.
— А он?
— Ну он просто прошел мимо.
Катерина не поверила:
— Ты что же, ничего ему не сказал, не выговорил?
— Да я сам не понимаю почему, — признался Колька, — он такой спокойный был.
Введенская заинтересовалась:
— Спокойный, говоришь? Как же так, вломился в учительскую, говорил по казенному телефону — и ни капли тревоги, ни слова в объяснение?
— Получается, что так.
— Очень странно. Куда страннее, чем съеденные лотки хлеба.
Колька хмурил брови, как бы припоминая, и вдруг обрадованно воскликнул:
— Слушайте, а ведь вы правы! Я сейчас только понял: вел он себя как ненормальный. Пока я ему не крикнул, чтобы его остановить, он спокойно шел…
— То есть зарезал человека и неторопливо гулял? — переспросила Катерина и, получив уверение, что так и было, задумалась.
— И еще: на мост он карабкался, как кот, ловко так. У меня руки-ноги тряслись от страха, а ему хоть бы хны. Только на мосту уже он, знаете, как будто проснулся. Стоит, глазами хлопает и обеими руками в балку и вцепился.
— Дошло, что слишком высоко забрался, что ли? Весьма странно все это. Будем разбираться. — Сергеевна встала и напоследок произнесла: — Лечись, строго соблюдай постельный режим и помни главное: ни слова посторонним. Без моего… точнее, сорокинского присутствия. Договорились?
Колька пообещал.
В дверь деликатно поскреблась Гладкова, и Катерина распрощалась.
— О чем говорили? Что спрашивала? Что ты ей сказал?
— Ни о чем, ничего, ничто, — доложил Колька, притягивая ее к себе.
— Да отвяжись, вечно ты!
— Ладно. Всем им приспичило спасать мою молодую жизнь. Беспокоятся.
— Из-за чего бы, — хмыкнула Ольга.
Вот вроде бы все было сказано до словечка — а все равно эти двое не понимали масштаба беды, в которую Колька вляпался.
А Катерина Введенская это понимала и потому, направляясь в отделение, думала, думала, думала…