Это он кивнул или голова сама шевелится? Санька запаниковал, ощущая себя точно запертым внутри кого-то чужого. Но тут вдруг почему-то вспомнилось…
Последнее мирное лето, год перед войной. Они с отцом идут по лесу, взяв в плен мухомор-поган-пашу, огромного, в красной шапке, насадили его на прутик и тащут. У них полные лукошки, а этот мухомор — просто как знамя. И отец заводит:
По военной дороге
Шел в борьбе и тревоге
Боевой восемнадцатый год!
Санька, срубая головы белякам-крапивникам, горланит:
Были сборы недолги.
От Кубани и Волги
Мы коней собирали в поход!
И вот уже в голове ничего не звучит, кроме этой давней, сто лет не слышанной песни. Санька поет ее про себя — и все, снова сам себе хозяин внутри.
— Когда я досчитаю до трех, ты почувствуешь, как твоя рука становится легкой как перышко и начнет подниматься. Раз… два… три…
Он приподнял руку, потом, по такой же команде, вторую…
Лебедева снова завела разговор о родителях, и Санька стал «признаваться», вываливая то, что успели придумать с Колькой… Мол, папаша интендант, снабженец, спекулянт, наживающийся на своем посту, натащил вещей — ставить негде.
Он боялся подсматривать, но по голосу слышал, что она довольна. Санька уже по третьему разу исполнял «Конармейскую», и, наконец, Лебедева закруглилась:
— Сейчас я досчитаю до пяти, и ты постепенно вернешься. Ты не будешь ничего помнить, но будешь спокоен и послушен. Раз… два… три… четыре… пять.
Санька открыл глаза, потянулся, изображая пробуждение, сел на кушетке и принялся одеваться, делая вид, что ничего не помнит. Голова немного кружилась, ноги были немного ватными, но это ерунда, главное — ясно, что она тут творит.
А Лебедева, строя из себя добрую тетю доктора, ласково сообщила:
— Ну а теперь иди на ужин — и спать.
— А где тут питаются? — спросил Санька.
— Пойдем, я тебя провожу.
Она провела его обратно в главный корпус, бывший кинотеатр, спустились в полуподвал — там оказалась кухня. Лебедева, наконец, ушла, стало куда спокойнее, а тетка Чох налила с горкой щей, отрезала огромный кусок хлеба, потом выдала макароны с тушенкой. Такая хорошая женщина — молчит и наваливает! А то после той говорливой медички и так голова трещала.
Вроде и не голодный был, а наелся от пуза. Ну а что? Имеет право. Если уж совсем по-честному, разведка-то удалась. Теперь понятно, что баба промышляет не только безобидными травками, а над людьми издевается, а еще, небось, заставляет делать то, что хочет. Санька вспомнил, как голова сама собой кивала, и поёжился.
— Замерз? — спросила добрая повариха. — Скажу Юре, чтобы еще одеяло тебе положил.
Явился Божко, выслушал поручение, ушел и вернулся с одеялом. Пригласил с собой.
Санька примечал: если его устроят тут, очень будет хорошо. Ну мало ли что — по крайней мере, эта повариха точно придет на помощь. Но они отправились обратно в другой корпус. Божко зашел первым, включил свет:
— Располагайся.
Большая комната на восемь коек, матрасы были лишь на одной, у окна. Санька спросил, «дав петуха»:
— А что, больше нет никого?
— Нет, — прошелестел этот упырь, — ты тут по-королевски. Если тебе до ветру надо, то сходи сейчас.
— А что так?
— На ночь дверь запирается.
— Порядочки, — проворчал Санька, но, конечно, воспользовался. Закрытых дверей он не боялся, решеток-то на окнах не было.
Ушел, наконец, этот Божко. И дверь, подлец, запер. Жалко было портить хорошее белье, поэтому Санька не стал застилать кровать, а просто разложил матрас и завалился сверху. Когда все в коридоре стихло — хотя громко и не было, некому было шуметь, — он потихоньку встал, чтобы не скрипеть, взобрался на подоконник. Ага, шпингалетов нет — ну это как раз не беда, форточка вон какая, царская. Тощий Санька просочился через нее бесшумно, как кошка, и спрыгнул на траву. Притаился, огляделся — все тихо, ни одно окно не горит, фонари есть только по ту сторону, с фасада, освещают дорожки и подъезд.
Пригнувшись, он побежал к гаражу.
Внутри было темно, но через прорехи в старом железе пробивался свет. Стояла какая-то туша, прикрытая брезентом, — надо понимать, трактор. Пара верстаков, ящики с инструментами, пара канистр, ворох каких-то ветошек. Железный шкаф тут только один.
Но он был заперт на висячий замок. Санька подергал его, поискал глазами ключ, потом пошел шарить в ящике с инструментом в поисках ломика, и вдруг сзади тихий тараканий голос прошелестел:
— Что-то потерял?
Санька застыл с поднятыми руками.
— Ну не надо так-то, — с легкой укоризной сказал Божко, — можешь и повернуться.
Эвакуатор стоял, уставив на Саньку смешной такой, крошечный пистолетик, точь-в-точь зажигалка, расспрашивал тихо, даже участливо:
— И что же это все значит? Куда ты собрался?
Приходько, уже опомнившись и взяв себя в руки, изобразил угрюмость, забормотал:
— Ну че сразу? Отмылся, пожрал, переоделся, ну и покедова.
— Через шкаф?
— Да, тут ход есть. Еще от старой «Родины» остался.
Божко искренне огорчился:
— Ну во-о-от, не учреждение, а прямо-таки проходной двор. То есть ты, значит, прям так-таки вор и беспризорник?
— Ну.