— Поселился он, аспид, вблизи деревушки, затерроризировал мирных землепашцев и какое-то время жил припеваючи. Таскают ему в условленное место пироги, самогонку, девок водят — не жизнь, малина. Только однажды не оказалось на пригорке ни пирогов, ни пышек. И длилось так неделю. Отощал Горыныч, озлел — и полетел в деревню разбираться. Смотрит, в деревне что-то не то — окна выбиты, двери на одной петле болтаются, народишко попрятался незнамо куда. Сел он, бедолага, посреди улицы, расшеперился и вопит: «Куда ж вы все подевались, ироды?» А в ответ ему из-за угла тихий такой, испуганный голосок: «А ты кто есть?» Ревет Горыныч: «Я — Чудо-юдо!» За углом словно бы и повеселели в одночасье: «Юде?! Фойер!» Мораль сей басни такова: права правами, а человеку сплошь и рядом приходится
Мазур направлялся к месту своего заточения в сопровождении двух хмурых конвоиров, которые притворялись, что никакие они не конвоиры, шагали не в ногу по сторонам, один даже что-то игривое насвистывал. Еще издали он увидел, что под окном по-прежнему маячит часовой. И окончательно уверился, что дела хреновые: если и удастся каким-то чудом из всего этого выскочить, будущее крайне проблематично, после такого скандала люди повесомее его вылетали из рядов с позором. Если его и не признают шпионом по кличке Фрегат, лучшего козла отпущения все равно отыскать трудно…
Время ужина давно прошло, и он вяло подумал, что кормить сегодня не будут. Но не прошло и десяти минут, как в коридоре простучали каблучки, явилась сержантесса с судками. Мрачно куривший у окна Мазур на сей раз оглядел ее внимательнее и пришел к выводу: девочка старше, чем ему казалось, лет двадцати пяти, не меньше. Решительно не представляя, куда ему присобачить это ненужное открытие, он направился к столу. Сержантесса что-то не торопилась уходить — снова очередные тайны мадридского двора?
Остановившись перед ней, Мазур вопросительно взглянул, ожидая новой порции мимических откровений.
Не дождался. Приложив палец к губам, дева подняла правую руку — и поток чего-то невесомо-обжигающего ударил ему в лицо. Мир вокруг погас мгновенно, словно повернули выключатель.
Неудобство в левой руке становилось все сильнее, в конце концов Мазур, не открывая глаз, попробовал пошевелиться — и моментально чьи-то жесткие ладони придавили его плечи, а над самым ухом командный голос рявкнул:
— Лежать смирно!
Он подчинился, чувствуя, как из руки выходит игла, как руку сгибают в локте, предварительно сунув к месту укола комок ваты. Медленно открыл глаза.
Пожилой капитан с «запьянцовской змеюкой» в уголках воротника старательно укладывал в металлическую коробку шприц и резиновый жгут. Прямо за спиной у него было окно —
Доктор, повинуясь мановению генеральской десницы, покинул комнату, не оглянувшись на пациента. Мазур пошевелился, сел, старательно держа согнутой в локте левую руку. В общем, он себя чувствовал нормально, только во рту еще стоял странноватый привкус чего-то едко химического.
— Что ж это вы, голубчик, в обморок брякаетесь посреди коридора? — поинтересовался Глаголев насмешливо.
— Да погодите, какой коридор… — сказал Мазур, оглядев себя и обнаружив, что одет в чужие джинсы и незнакомую рубашку, а ноги и вовсе босы. — Эта стерва мне чем-то шарахнула прямо в лицо…
— Полная ясность мысли, мгновенная адаптация, а, Кацуба? — бросил Глаголев через плечо. — Как самочувствие?
Мазур пожал плечами:
— Ничего…
— У некоторых, случается, голова потом раскалывается пару часов, — сообщил генерал насмешливо. — А этот — как огурчик.
— Водоплавающий, — поддакнул Кацуба. — У них, говорят, биохимия другая.
