— Я теперь слушаю музыку. Все время, — она слегка улыбается мне, впервые с тех пор, как мы пришли домой. — Индийскую музыку. Песни из фильмов моего детства. Их теперь продают здесь, на дисках с надписью «Старо как мир»[2]. Забавно.
Я невольно смеюсь. Отец никогда не любил музыку. Говорил, что от музыки у него болит голова. Но этот маленький подарок свободы приносит маме большую радость. Она сначала робко улыбается, а потом начинает смеяться вместе со мной. И скоро мы обе хохочем так, как никогда не разрешалось хохотать в этом доме. Наши сердца наполнены надеждой. Отца здесь нет, и хотя воздух пропитан воспоминаниями о нем, мы все же можем свободно дышать.
— Я бы послушала парочку песен.
Оставив свою семью, я оставила также и национальные традиции. Я не ходила в храм по воскресеньям, не наряжалась в индийскую одежду на праздники Дивали и Холи[3]. Если в ближайших кинотеатрах показывали болливудские фильмы, я шла в другие.
— Да, — говорит мама взволнованно. — Утром, когда ты будешь завтракать, я их поставлю.
Она делает шаг навстречу мне. Я невольно съеживаюсь. Увидев мою реакцию, она отступает и тут же поворачивает в сторону спален. Момент упущен.
— Тебе надо поспать. У тебя был долгий перелет, а завтра мы должны…
— Поехать в больницу.
— Да. Мы должны навестить твоего отца.
Моя комната выглядит точно так же, как до моего ухода из дома. Книги, мое единственное прибежище, стоят на полках. Схватив потрепанную книжку, я перелистываю ее. История молодого человека, который пережил великую потерю, но потом обрел счастье, была моей любимой. Подростком я часто перечитывала ее в надежде, что ключи к разгадке выживания, найденные героем, пригодятся и мне. Пробегая пальцами по корешкам остальных книг, я понимаю, что в каждой из них описана своя история выживания. Все персонажи сталкиваются с непреодолимыми разногласиями в поисках самих себя. Я уже с трудом держусь на ногах, от долгого ли путешествия или тяжелого дня — трудно определить.
Усевшись на краешек кровати, я вглядываюсь в пустоту, окружающую меня. Сколько раз я страстно желала уйти отсюда, из этой комнаты, из этого дома, от этой жизни? По ночам я зарывалась лицом в подушку, надеясь заглушить рыдания, но их звуки все равно разносились по дому. Дрожа, я выбиралась из постели и запирала дверь, во мне боролись страх и чувство вины.
— У тебя все есть?
Мама появляется на пороге, и грезы рассеиваются. Ее натруженные пальцы сжимают дверную ручку. Она не переступает порога комнаты, оставляя дистанцию между нами.
— Да, — бормочу я, — спасибо, — раньше она никогда не спрашивала ни о чем подобном. Может быть, боялась того, что могла обнаружить? — Спокойной ночи.
Она медлит, и некоторое время мы смотрим друг на друга, стараясь сохранить невозмутимость. Наконец, кивнув, она произносит в ответ:
— Спокойной ночи.
Она уходит, и я запираю дверь. Я беру стул, стоящий у письменного стола, и просовываю его ножку сквозь ручку двери. Только так я могу спать по ночам. Только так чувствую себя в безопасности. Еще мне помогает бег: ведь когда ты бежишь, тебя не могут поймать.
Марин
