«В один зимний вечер при оглушительном лае собак к завалившейся избе подъехал судебный следователь на паре обывательских лошадей. Пока хозяйка дома с длинной хворостиной в руках бегала за остервенившимися собаками с угрожавшими возгласами, а ее муж в нагольном тулупе украдкой выглядывал из сеней…»
В один зимний вечер при оглушительном лае собак к завалившейся избе подъехал судебный следователь на паре обывательских лошадей. Пока хозяйка дома с длинной хворостиной в руках бегала за остервенившимися собаками с угрожавшими возгласами, а ее муж в нагольном тулупе украдкой выглядывал из сеней, следователя встречал местный старшина таким известием:
– Вашему высокоблагородию отвели квартиру у отца дьякона, а доктору и становому у батюшки.
– Это для меня решительно все равно, – сказал следователь и торопливо устремился в свою квартиру, освещенную единственной сальной свечкой, нагоревшей до того, что портреты духовных лиц и военные герои, висевшие на стенах, казались как живыми, шевелясь в волнообразной борьбе света с тьмою. Между прочим, следователь при входе в избу немало был изумлен писком и грохотом крыс, бросившихся по щелям, лишь только хлопнула дверь.
Пока готовился самовар, гость завязал разговор с хозяином, стоявшим у самой двери и, по-видимому, готовившимся исчезнуть с быстротою молнии; однако первый осмелился начать речь следующим замечанием:
– Холодненько сегодня. – При этом он запахнулся, осторожно вздохнул и посмотрел на потолок.
– Ваша правда; холод изрядный…
– Не прикажете ли ваше одеяние развесить на печке… мы сегодня нарочно топили для вашего приезда… так ежели что посушить… оно за ночь-то провянет за первый сорт!
– Прикажите из калош снег выбить… давеча мы сбились с дороги… Я слез, да и увяз в снегу чуть не по колена.
– Очень хорошо!
Хозяин отворил дверь и крикнул: «Эй! Алешка!» Явился в одной рубашке, босиком мальчик лет двенадцати.
– Бери калоши, осторожно вытряси снег… да того… поставь их посушить на печку… понимаешь?
– Понимаю.
– Да чтоб завтра до свету были вычищены.
Мальчик схватил калоши и опрометью бросился вон, закричав: «Самовар ушел! самовар ушел!..» За этим возгласом последовала беготня в сенях и женские крики: «Скорей! ушел! ушел! давайте крышку! где конфорка?»
– Велико ваше семейство? – спросил следователь хозяина, который глубоко вздохнул и отвечал:
– Как песок морской… Истинно, не лгу!..
В это время девушка лет двадцати внесла огромный самовар и, держа голову набок, поставила его на дубовый стол.
Затем она скромно отошла к стене и начала обдергивать свой фартук.
– Чайник позвольте, – сказал гость.
– Чайник! – грозно крикнул хозяин.
Девушка, исполнив требование, снова стала к стене. – Стаканы или чашки позвольте, – сказал следователь.
– Стаканы! – повторил хозяин.
Девушка полезла в шкаф, а хозяин шепотом говорил ей:
– Экая ты! неужели сама не догадаешься?..
– Оставьте! без вас знаю! – в свою очередь прошептала девица. Поставив стаканы на стол, она вышла.
– Прошу покорно чайку попить, – предложил гость.
– Чувствительно вас благодарю, – подходя к столу, сказал хозяин, – я, признаться, чай люблю; но сахару весьма мало употребляю. По мне, его хоть не будь.
– Водочки не угодно ли?
– Вот это пользительно – особенно после трудов… нынче целый день молотили…
– Сейчас прикажете налить?
– Да! уж перед чаем!.. оно как будто тверже… Будьте здоровы! это, должно быть, не простая?
– Бархатная! прямо с завода…
– Я уж чувствую…
– Не прикажете ли еще?
– Если милость ваша будет, позвольте.
Хозяин выпил вторично и видимо приободрился. Даже голос вдруг сделался громче, из нежного тенора перешел в густую октаву, от которой дрожали стекла. Расположение духа также изменилось: отхлебнув глоток чаю, хозяин воскликнул:
– Скажу вам… люблю я от всей моей души образованных людей… Клянусь господом богом! Подумаешь: сколько?.. Гмм… да нет! уж лучше не говорить!
– Не восторгайтесь образованными людьми, а вы мне лучше вот что скажите…
– Ах, нет! не говорите… Как это можно?..
– Я приехал сюда, вы знаете, по делу…
– Знаю, ваше высокоблагородие: насчет мужика, что удавился.
– Ну да! вы знавали его?
– Помилуйте! наш гражданин, да не знать…
– Каков он был человек?
– То есть который удавился-то?
– Да! не можете ли вы мне что-нибудь сказать об нем?
– Отличный был человек! вот вам Христос! Конечно, уж теперь бог ему судья; жалко, что погубил свою душу; только человек был степенный, работящий и к церкви прилежен.
– Вы никого не подозреваете в его смерти?
– Никого-с!.. – Хозяин подумал и сказал: – Да позвольте: кто согласится, к примеру будем говорить… Ну, кто согласится удавить его? Что у него есть? богатство, что ли, какое?
– А он беден был?
Хозяин на этот вопрос так решительно махнул рукой, что едва не уронил стакан.
– Одно слово: голь была непокрытая… Всю жизнь боролся с бедностью… то дом в третьем году сгорел, то лошади пали… а тут как пошли неурожаи. Эх! ваше высокоблагородие! ведь человек не камень… камень и тот от жару трескается…
– Позвольте вас поблагодарить за то, что вы мне сообщили про покойника…
– Помилуйте? За что же?
– Нет, видите, в чем дело: человек вы, как я вижу, откровенный, простой: каждое ваше слово для меня дорого: теперь для меня все ясно… Не лучше ли, однако, нам выпить да подумать об ужине?
– Прекрасно!
– За ваше здоровье! – сказал гость.
