— Жениться не хитро, Клавдия Максимовна, а вот потом долгую жизнь прожить с человеком — трудно. Подожду Сергея Ефимовича, может, вместе-то скорей подыщем. А нет — так опять в армию вернемся.
— Ну, ясно.
Клавдия обиженно замолчала. Она пока что втайне, но с полным основанием считала себя невестой Сергея Чивилихина, и слово «подыщем» прозвучало для нее обидно.
— Пойдем, Клаша, — сказала Настя, поднимаясь с лавки, и решительно накинула на голову спущенную шаль.
— Посидите, девушки! — попросил Егор, которого встревожил неприязненный тон Насти.
Но девушки ушли. А Егор почувствовал себя вдруг очень одиноким. Он медленно подошел к окну, долго смотрел вслед уходящим Насте и Клавдии, поковырял ногтем настывший на стекло лед.
Преданные глаза лайки настороженно следили за действиями хозяина, который очень долго стоял у окна, бесцельно водя по стеклу пальцем. Это собаке не понравилось, и она просительно заскулила. Егор отвернулся от окна, сказал:
— Ну, чего заплакала? — и стал снимать пиджак. Вытаскивая из рукава левую руку, поморщился. Осторожно ощупал плечо.
Прошла неделя. Для Егора это время промелькнуло незаметно. Он, неожиданно для самого себя, всерьез заинтересовался делами колхоза. А втянул его в эти дела секретарь парторганизации Иван Анисимович Никифоров. Выслушав рассказ Егора о том, как в армии приучают бойцов к дисциплине, Никифоров — сам старый служивый, а в гражданскую войну партизан — оживился и сказал возбужденно:
— Вот как работать-то надо. А у нас — на дождю мокро, на ветру холодно, на солнце пекет. Разбаловались, разбаловались некоторые колхозники, что и говорить!
Иван Анисимович тут же предложил Егору выступить на отчетном собрании.
— Самое, Егор Васильевич, удобное время кой-кому из хвоста репей повыдергать. Я тебе всех прогульщиков да лодырей на бумажку выпишу, а ты объясни по-фронтовому, как дисциплину понимать надо. Тебя сейчас знаешь как слушать будут!
Егор сначала отнекивался, но в конце концов уступил настояниям Никифорова.
На собрании он говорил недолго, но убедительно. А людей, злостно уклоняющихся от работы, приравнял к дезертирам.
Большинству колхозников выступление Егора Головина пришлось по душе, потому что говорил не доморощенный оратор, которых на селе недолюбливают, а человек, проливший на фронте свою кровь и рисковавший жизнью. Егора тут же выбрали делегатом на районное совещание передовиков сельского хозяйства и включили в состав ревизионной комиссии. Но кое-кому речь Егора не понравилась. И, как назло, в числе обиженных очутился и Ефим Григорьевич, включенный Никифоровым в список нерадивых работничков.
Насти на собрании не было, и о выступлении Егора она узнала от Клавдии.
— Зря Егор Васильевич папашу обидел, — огорчилась девушка. — Уж вот как зря!
Клавдия резонно ответила:
— Тебе Ефим Григорьевич — папаша, а Егору пока что нет.
— И не будет при таком положении, — расстроенно заключила Настя разговор и несколько дней избегала выходить из дому. Она боялась встретиться с Егором, в разговорах с подругой осуждала его, но наедине все больше и больше думала о нем, а ночью, стыдливо уткнувшись в подушку, шептала горькие и нежные слова.
Встретились они на этот раз случайно. Егор входил в магазин, а Настя выходила. Увидав друг друга, оба простодушно обрадовались. От улыбки, освежившей лицо Насти, стало весело и Егору. Он положил руку на плечо девушки и, заглянув в ее доверчивые глаза, спросил:
— Как же будем поступать, Настасья Ефимовна?
— Непонятное вы говорите, — ответила Настя, сразу догадавшись, о чем говорил Егор.
— Мы с Сергеем тебя, наверное, сто раз вспоминали хорошими словами, — сказал Егор и, почувствовав, как дрогнуло под его рукой плечо Насти, договорил тихо, настолько тихо, что стоящему в двух шагах от них за дверью магазина Евтихию Грехалову ничего не удалось расслышать: — А на фронте мы с твоим братом и вовсе как родные стали и каждый день о тебе разговаривали.
— Не знаю, что и сказать вам, Егор Васильевич, — прошептала Настя и, осторожно высвободив свое плечо из-под руки Егора, сбежала с крыльца магазина.
Егор долго глядел вслед девушке. Настя это чувствовала, но не оглянулась.
Трех мимолетных встреч с Настей после возвращения Егора в Новожиловку оказалось достаточно, чтобы и Егор и Настя не так умом поняли, как сердцем почувствовали, что давно уже устремились друг к другу их жизненные стежки-дорожки.
Егор как-то незаметно даже для себя самого привязался к Насте, еще служа в армии и находясь от нее за тысячи верст. Он постепенно узнавал девушку по ее письмам к брату и дополнял ее облик своими думами. Ну, а Настя…
Настя, еще будучи девчонкой, благоговела перед Егором. Он всегда казался ей самым сильным, самым храбрым и в то же время самым несчастным. Может быть, потому, что Егор рос без отца и взрослые женщины ругали его и прочили парню незавидную будущность.
А как, уже совсем не по-девчоночьи, говорила Настя, когда узнала, что Егор спутался с вдовой Антонидой Козыревой. Сколько девичьих слез впитала в себя жаркая подушка! Только никто этого не знал, а сам Егор даже не догадывался.
