— Оставить шоферу такую памятку… — произносит Знаменский после задумчивого молчания. — А пожалуй, поверю, Кирпичов! И на все дело тогда взгляну другими глазами… Но при условии, что Варя Санатюк…
С Кирпичовым происходит разительная перемена. Он вскакивает, но говорит тихо:
— Варя? Ах, Варя… Ясненько… Ясно. Мягко стелете, да жестко спать, гражданин майор! Не о чем нам больше разговаривать!
Кирпичов дома. Он следит за кем-то в окно, затем направляется к двери и впускает Варю Санатюк.
— Была у почтенного дядюшки?
— Мать просила забежать… раз все равно буду рядом.
— Ты ей докладываешь, когда встречаемся? По-моему, тебе не шестнадцать!
— Я помню, что тридцать шесть. Поэтому, идя к тебе, должна провести хоть полчаса перед зеркалом. Мать, естественно, замечает.
— Лучше приходи нечесаная!
— Артемушка, ну что ты накинулся с порога? И вообще — зачем цапаться?
— Цапаемся потому, что у нас идиотские отношения. Садись, надо серьезно поговорить.
— Не хочу серьезно говорить! Посмотрите-ка, у меня новая кофточка, и всего двенадцать рублей…
— Кончай этот лепет.
Пауза. Кирпичов подыскивает слова, но Варя его опережает:
— Вы с матерью нипочем не уживетесь! А ее не бросишь — совсем старуха…
— Сегодня, кстати, я не собирался делать предложение. Разговор не про то.
— Что-нибудь случилось?
— Да, кое-что этакое.
— Ты так смотришь, будто я виновата…
— «Будто»… Из-за того, что ты — не случайная знакомая, я попал между двух огней. Надо решать, как быть.
— Между двух огней? У тебя другая женщина?!
— Дура. Вот не пойму — ведь любишь меня?
— Люблю.
— И таскаешься к старому бандиту, от которого меня с души воротит!
— Если на то пошло, меня тоже!
— Тогда объясни, что вас связывает?
Варя молчит.
— Нет уж, подпер такой момент, что не отступлюсь! Санатюка на бочку или… чего доброго, Варя, и попрощаемся.
Стиснув руки, она обводит взглядом комнату. Попрощаемся? Уйти отсюда, где Артем — ее позднее счастье? Где стены увешаны ее фотографиями — фас, профиль, три четверти, — Артем так наловчился снимать, что Варя на стенах кажется рекламной красавицей… Нет, расстаться немыслимо! Варя садится в уголок дивана, поджав ноги, и решается:
— Я его помню лет с шести. Отец умер, мама заболела, меня взяли соседи. И вдруг появился дядя Толя — отсидел срок… Он зачастил к нам. Меня звал «дочкой», а маму — «рыжей телкой». Она была малограмотная, работала уборщицей и рвалась обратно в деревню. Дядя Толя запретил… Устраивал скандалы, если видел у меня на пятке дыру. Мама и пикнуть не смела… Фактически он нас содержал.
— А мать соображала, на какие средства?
— В то время — вряд ли. Официально он где-то числился… Через четыре года снова забрали. Это было горе, я все не верила… Но он попал под амнистию, вернулся, клялся, что невиновен, и пошло по-прежнему… до следующего ареста. В этот раз он исчез надолго, но я знала: стоит освободиться, и опять он влезет в нашу жизнь. А у меня уже был Володя. Хороший парень, футболист… Санатюк свалился как снег на голову, и началось страшное. Я, безмозглая, постеснялась сразу рассказать Володе, а Санатюк как-то очень быстро его опутал, заморочил голову и втянул в уголовщину.
— Скотина!
— Я не подозревала, как он хитер. Чувствовала опасность, пробовала бороться — по-своему, по-женски. Пришла к Володе и осталась с ним, чтобы удержать. На третий день утром — милиция… — Она умолкает в слезах.
— Говори до конца.
— Был ребенок, Артем. Прожил ровно семь часов. Санатюк встречал у роддома и плакал — по этому мальчику. Мать тайком снова брала у него деньги. Повадилась в церковь, замаливала грехи раба божия Анатолия. Мне было все равно… Устроилась на работу. Старалась забыть. Но Санатюк вечно маячил на горизонте.
— Да чего он, собственно, добивался?
— Наверно, каждому человеку, даже такому, хочется кого-то любить. Он любил меня. И сейчас любит — как умеет…
Глубоко засунув руки в карманы, смотрит Кирпичов во двор. Там светится окошко ненавистного старого сыча.
— Вопрос как стоял ребром, так и стоит: чем он тебя на поводке держит? Или это жалость?
— Страх, Артем.
— Страх?
— Я боюсь, что он озлобится.
— И что?
— Не знаю… Понимаешь, он не раз меня сватал — за своих. Он и Володю погубил не со зла, даже не думал губить, только сделал своим. А теперь ты…
— Я не нравлюсь главе семьи? — цедит Кирпичов.
— Ты для него перебежчик, вроде предателя. Был там, да переметнулся к честным людям.
— Это я, конечно, подлец… Значит, вот почему нам нельзя жениться. И здесь чертов Сатанюк поперек дороги! Одно к одному.
— Только не связывайся с ним! Он на вид дряхлый и безобидный, но…
— Он не безобидный. Потому придется связываться.
— Артем, ради Бога!
Первая растерянность Бориса Петухова прошла; он успокоился и приободрился. И теперь беседует со Знаменским довольно развязно.
— Отец с перепугу даже наружность не разглядел. Только одно и твердит: «Страшные, ужас какие! Истинные разбойники!»
— Мне он тоже описывал их смутно, — поддакивает Пал Палыч.
— А Сашка даже до майора дослужился? Вот бы не подумал! Бегал такой вихрастый пацанчик, ничего особенного, только надоедный очень был, во все совался. Я даже лупил его, помню.
