Он снова прижимается своим ртом к моему, его мягкие и податливые губы пытаются вытянуть из меня правду, и мне физически больно не поддаваться и не целовать его в ответ. Я знаю, что Рив пытается вызвать у меня какие-то эмоции, заставить раскрыть ему свою ложь.
Вот почему я не отвечаю на его поцелуй.
Позволяя Риверу прижиматься ко мне губами, я не уступаю ни на дюйм, даже когда его язык скользит по контуру моих губ, прежде чем раздвинуть их. Рив издает что-то вроде стона, или, может быть, вздоха разочарования, из-за моей неуступчивости. Он покусывает мои губы, блуждая руками по моей все еще обнаженной груди. Вся моя сила воли сосредоточена на мыслях на том, что Тед убьет Ривера, не моргнув и глазом, если когда-нибудь узнает о моих чувствах к нему.
Через мгновение Рив отстраняется, понимая, что ничего от меня не добьется, прежде чем прислониться своим лбом к моему. От этого прикосновения я закрываю глаза, и просто вдыхаю его запах, разочарованный тем, что наш последний поцелуй оказался таким пустым.
— Если бы ты приложил хотя бы половину усилий, из тех что тратишь, пытаясь нас развести, на то, чтобы наоборот укрепить нашу связь, она могла бы стать нерушимой, — тихо произносит Ривер.
Его слова бьют меня наотмашь.
На мгновение, крошечную долю наносекунды, я сомневаюсь в своей силе воле, готовый сдаться и рассказать Риву обо всем. Не только о Теде, но и обо всех порочных поступках, которые я совершал, и которые были вне моего контроля.
Не только ту немногую правду об растлении, наркотиках и алкоголе. Еще есть история смерти Дикона. И то, как Тед сумел скрыть мое присутствие на той вечеринке. Потом попытка самоубийства. И то, как я не смог нажать на курок.
Все источники и сюжеты моих кошмаров, разложенные по полочкам.
Но вместо этого я просто вздыхаю и следую пути, который уже проложил:
— Мы не подходим друг другу, Ривер. — На этот раз слова, слетающие с моих губ — холодная, жесткая правда. — Мы как вода и огонь, а они не могут существовать вместе. Ты должен смириться с этим фактом…
Его глаза, зеленые, как ель, что мы срубили на Рождество, изучают мое лицо, и от боли, которую я в них вижу, душа разрывается на части.
— Как я могу смириться с тем, что не является правдой?
Я облизываю губы и вздыхаю:
— Если ты отказываешься во что-то верить, это не значит, что я говорю неправду.
— Но это
Я впиваюсь зубами в собственный язык, и во рту появляется привкус меди. Мое раздражение возвращается с удвоенной силой, и я вскидываю руки, выкрикивая слова во всю мощь моих легких:
— Тогда, блядь,
Ривер впивается зубами в свою нижнюю губу и рассеянно кивает. Когда его глаза встречаются с моими, они полны негодования.
— Клянусь Богом, Рейн. Если я выйду за эту дверь, то уже не вернусь.
От его угрозы на моем лице дёргается мышца. Потому что это последнее, чего я хочу, и наш единственный исход.
На моем лице появляется скучающее выражение, и я прочищаю горло:
— А мне дадут дополнительные очки за вид, будто мне не все равно?
Именно тогда я вспоминаю, что Ривер однажды сказал мне в шале:
И хотя эти слова прозвучали как вполне обыденная вещь, именно те, что последовали за ними, стали для меня настоящим ударом.
Черт. Его пророчество исполнилось, и мы действительно размыли границы между любовью и ненавистью.
Насмешка Ривера выводит меня из задумчивости, вынуждая поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Резко и грубо, он выплевывает свои следующие слова:
— Не думаю, что тебе вообще есть дело до кого-то, кроме себя.
Эта фраза сбивает меня, словно товарный поезд, и я чуть ли не смеюсь над стоящей за ней иронией.