Слова стали легко сливаться с одной из мелодий, что часто слышала она.
И стояла в классе тишина, которой не было до сих пор ни на одном уроке.
В ней жило это ощущение всегда: кто-то или что-то усыпил её душу дремотной ленью. И ей необходимы ветер, гроза — разрушить лень души.
— Пушкин, — сказал учитель и замолчал. Он смотрел на них, каждого включая в орбиту своего странно широкого взгляда — словно от них ждал чего-то: вопросов, ответа на его немой вопрос. — «Кто в пруд безмолвный и дремучий поток мятежный обратил?..» — повторил он. И после новой паузы: — А теперь послушайте — из начала двадцатого века:
— Осип Мандельштам, — сказал учитель. — «Омоюсь молнии огнём…» — повторил он.
Словами, конкретными образами проявляются томившие её столько лет видения и голоса:
Она ощутила жажду познать себя и вырваться из себя. Вот же — жили когда-то люди с её жаждой! Ещё немного, и она сможет проникнуть в прошлое, открыть тайну этих людей и свою! Неожиданно в ней запульсировала жизнь — наконец она выбралась из дремоты. Пространство внутри расширилось, вместило в себя новые чувства, новые образы…
Между тем учитель говорил:
— Сам человек решает свою жизнь: прозябание в замкнутом болоте или ежедневное открытие новой высоты. Литература вырывает из болота, помогает осознать истинные и ложные ценности, проявить в себе лучшее и выжить в обстоятельствах, в которых выжить, казалось бы, невозможно, дарит праздник, который никогда не потухнет. Начнём мы с вами изучать себя с начала 19 века. К следующему уроку прочтите, пожалуйста, первую главу «Горя от ума» и напишите сочинение: что соприкоснулось с вашей душой, с вашей жизнью, как автор относится к тому или иному герою, совпадает ли это с вашим отношением?
Теперь, приходя домой, Юля сразу начинала читать. И дома слышала она высокий, на одной струне голос Давида Мироныча:
— Почему Софья выбрала Молчалина, а не Чацкого?
— Как Грибоедов относится к Чацкому?
Урок за уроком… Распахиваются перед Юлей тайны писателей, героев. Возникают незнакомые чувства и мысли. И вместе с ними — радость узнавания себя. Детский смех щекочет внутри, хотя ничего смешного и радостного, в общем-то, вовсе и нет ни в открытиях, ни в произведениях, ни в судьбах писателей.
Давид Мироныч не присядет, бежит к тому, кто отвечает, и смотрит на него одним глазом, а другой уже исследует что-то дальше…
Тощий, подвижный, невысокий, учитель выглядит как подросток. И захлёбывается словами, как подросток. Но он стар, и в глазах — печаль.
Неля сказала: тридцать лет провёл в лагерях. А где и как жил там и — потом, после освобождения, неизвестно.
— Нель, я так думаю, спасла его литература. Благодаря ей он остался жив.
— Не знаю, помнишь, он говорил, что необходимо научиться вставать на точку зрения другого человека, ощущать чужие страдания. Может быть, он выжил, потому что помогал людям?! — спросила Неля.
Это ясно: Давид Мироныч прожил много жизней. И жизни тех, с кем свела его в лагере судьба, и героев книг, с которыми он знакомит их на уроках, и жизни самих писателей. Наверняка он перестрадал за писателей: Грибоедова разорвали в Персии, Пушкина и Лермонтова на дуэли убили…
Заниматься приходится много. Сочинения Давид Мироныч задаёт часто.
— Вам надо не только в произведении разобраться и скупо, точно передать на бумаге то, что вы поняли. Ещё важно найти параллели с нашим временем, с вашей собственной жизнью, — сказал как-то. — Пустой лист и вы.
В тот день она пишет сочинение: «Пушкин и Пугачёв».
Резко распахнулась дверь. Вошёл отец.
— Сколько можно?!
Она удивлённо обернулась: что — «сколько можно» и что это вдруг он пришёл к ней? Как перестал быть председателем, ни разу не заглядывал — даже «спокойной ночи» пожелать.
