Зайдя в новый кабинет Луций осмотрелся, ведь в новый таблинум, он зашел первый раз. Кабинет представлял собой небольшое помещение, без окон и с двумя выходами, расположенными друг против друга. Он смотрелся достаточно высоким, чтобы его обитателям дышалось комфортно и движения не были бы стеснены, но при этом компактным, так, чтобы его хозяин знал, где и что у него лежит, и при этом мог до этого быстро дотянуться. Прямо напротив основного входа, стоял большой стол, уже заваленный по-хозяйски какими-то развернутыми бумагами. Над ними корпел отец, сосредоточенно чего-то разглядывая в свете нескольких зажжённых светильников. Справа и слева, возвышались огромные, упирающиеся почти в потолок стеллажи, густо заставленные свитками папируса и книгами. По периметру кабинета, выделяясь из тени белизной мрамора, стояли несколько причудливых скульптур, разного содержания. Если посмотреть под ноги, то глазу открывалась причудливо собранная мозаика, светло-серых цветов, переплетающихся между собой на темном фоне. Однако не только взглядом можно было объять её. Она еще и чувствовалась, при каждом шаге, наступая на неё. Стены кабинета, как и положено моде того времени, пестрили узорами художника, однако не античными картинами а в стиле реализм. Глядя на них создавалось впечатление, будто бы находишься не в кабинете вовсе, а в живописном саду, среди горластых птах и разросшихся кустарников. К слову сказать, композицию дополняли кадки с цветами, выстроенные вдоль стен, и клетки с птицами, спадающие на невидимых цепочках, прямо с потолка. В целом таблинум можно было признать достаточно уютным.
Подойдя к столу, Луций застыл в ожидании и некоторой нерешительности. Он знал, что отвлекать отца нельзя. К тому же, будучи воспитанным юношей, хорошо знавшим манеры, сын терпеливо ждал, пока отец закончит. Уже через минуту, из-за вороха бумаг показалась убеленная сединами голова, со светившимися, как у кошки, глазами, и еле заметной блуждающей улыбкой.
– А сын, это ты!! – при этом улыбка приобрела более четкое очертание, и он снова нырнул в бумаги.
Луций ничего не ответил. Он прошел несколько шагов вперед, и грузно плюхнулся на клиентский стул, придвинутый к столу с обратной стороны. Пальцы, в нервном напряжении, отстукивали какой-то непонятный мотив, по черному канту стола, выполненному из камня. Тревога и печаль вчерашнего дня не покидали его. Перед глазами до сих пор рисовалось лицо растерзанного старика. Все виделось так четко, что казалось, происходит с ним сейчас и наяву. Эти глаза, словно два угля преисподней, светились обжигающим пламенем ненависти. Он чувствовал запах того раба, как будто бы тот лежал возле ног юноши. На мгновенье ему показалось, что он ощущает липкость крови, разлившейся большим пятном возле стола. Этот поганый раб никак не отпускал его.
Отец снова вынырнул из вороха и уставился на сына. Если сказать, что его ребенок казался подавленным, то это значит, не сказать ничего. Пред ним, аккуратно примостившись на стуле, сидел не его сын, а сгорбленный старик, согбенный судьбой за долгие годы прожитой жизни.
– Что случилось? Рассказывай! – повелительным тоном приказал Флавиан.
Луций мялся на стуле, не зная, что ему собственно отвечать. Как нашкодивший мальчишка боящийся трепки, выглядел он сейчас. Тяжелая голова, подпертая рукой, казалось, еле держится на шее.
– Да и сам не пойму, что меня так гложет. Я не сделал ничего зазорного, отец. Однако тяжелое чувство вины сковывает мне грудь, будто я опоясан тугой цепью, той что Гефест изготовил для Прометея, – сейчас юноше казалось, что приплетя сюда немного мифологии, он сможет ярче и понятнее выразить свои чувства.
– Не торопись, – перебил его отец, – рассказывай по порядку.
