– В хоспис он просил приносить ему инструменты отца – ну, не контрабас, конечно, но гитара у него была (неужели та самая из мансарды?), кларнет. Губная гармошка…
– Да! он и мне играл. Много лет назад – по дороге в аэропорт.
– Ну, я весь дом перевернула в поисках того, что ему было нужно. Все время просил. А скрипка прекрасная так и висит на стене у него.
– Моя дочка играет на скрипке.
– Надо же, какая молодец. А сама ты чем занимаешься?
– Художествами…
– Да… Франческо тоже ведь был по-своему художник. С ним было непросто. Но под конец мы ладили. Он стал другой. Lui и sempre stato molto particolare85.
Катер качало на волнах, и я поймала себя на том, что расспрашиваю ее ровно так, как когда-то вставляла кассету в видеомагнитофон: просто чтоб поверить, что все это – или было в самом деле, или приснилось…
Все пересматривала и пересматривала двенадцатую минуту «Смерти в Венеции».
Смерть в Венеции.
Не приснилось.
Простая женщина, она сразу и давно все поняла:
– Сколько тебе было тогда лет?
– Двадцать.
– Ну, в этом возрасте трудно принимать жизненные решения… У тебя дети? Это же самое большое счастье! Девочки? На тебя похожи? Неужели нет? Покажи фотографии…
На ней блузочка – розовая, тонкого старого материала, с вышивкой.
Я спросила – ручная?
– Да, это ее мама (тетя Франко) делала. А вот воротничок – кружевной – мама Франко…
– Кружевница?
– Да, именно.
Жили все вместе. Его тетя умерла в 2001-м. А дядя на двадцать лет раньше. Пятьдесят четыре года было. И от того же, что Франческо.
– Квартира ему досталась, он там ничего не тронул, как отец умер. Так и стояла. А потом он отдал ее родственникам.
– Я там была когда-то…
– А себе оставил чердак, мансарду. Я-то там не была, но он говорил, что оттуда очень красивый вид.
– Я помню… На всю Венецию.
– Ты была и там?
– Да.
– Он редко ездил в город. Чаще выходил в море. Ты же знаешь, как он любил свою лодку.
– Да, лодка. Конечно лодка! Что с ней? Где она? (В голове моей промелькнула безумная надежда: я займу деньги и куплю у них его синюю лодку!)
– Старая пришла в негодность. Мы купили новую в феврале. Но он ни разу не успел…
Так плыли, и за разговором понемногу все прояснялось до мелочей, и все было опять настоящее, как тогда. Не литература и не кино. Чем мельче, тем крупнее.
– Ну хорошо, Катерина. Как жена его приедет, скажу, чтоб тебе позвонила.
– Не знаю, нужно ли это…
– Фотографии у нее все. И знаешь… он тебе очень благодарен – ну вот поверь мне, – что ты пришла его искать. А что у тебя за образок такой красивый на шее? Катерина Александрийская? Твоя святая? А ты знаешь, что у нас в приходе есть большой алтарь Святой Катерины. Как где? В Сан-Джованни-э-Паоло…
– Мы там и познакомились. Он тогда махнул рукой в сторону церкви. Рассказал, как там отпевали Стравинского.
– Ну вот видишь. Заходи к нам в церковь как-нибудь.
Под самый конец разговора Габриэлла, до этого говорившая исключительно просторечной прозой, вдруг произнесла:
– Он теперь навсегда плывет в своей лодке.
Наверное, так и есть.
Дома я стала подсчитывать дни. Получалось, что на субботу, когда, опоздав на катер, мы оказались с Норштейнами на Бурано и когда вопреки всем своим и нашим взаимным обетам я все-таки принялась его искать, не понимая, что так остро меня на это толкает, – был канун сорокового дня. Всегда казалось условностью. Оказалось – нет… На маленьком карманном календарике музея Прадо, который мне подарила мама, я только теперь собралась оторвать июнь. На июле открылся фрагмент картины: Харон в полном одиночестве везет сам себя через пролив.
Понять невозможно. Утешиться – нечем, да и не надо. Но прежде чем совсем отплыть, он позвал и попрощался. Хотя бы так.
Теперь надо жить. Как? Как-то иначе.
Хочется сказать «аминь». Но смириться, что все именно так, – пока нет смелости. Только и остается, что пройти все насквозь до конца.
Большой Режиссер, нянечка с тележкой, плотник… Все-таки не оставили бегать одну туда-сюда по голой земле. И послали сестру с лейкой поливать сад – если не утешительницу, то хотя бы утишительницу боли.
«Оказывается, что любовь побеждает не только страх, но и смерть, однако при одном непременном условии: когда и тому, кто уходит, и тем, кто остается, бесконечно больно.
Тайна нашего бессмертия раскрывается всем, но для этого нам необходимо научиться одной-единственной вещи – не бояться боли. Настоящей и невероятно сильной боли. И тогда станет ясно, что навсегда нам дана все-таки не смерть, а жизнь» (отец Георгий Чистяков).
Как не бояться – не знаю.
Но любовь не перестает – это факт.
На этом книга закончилась. И недолговечны, и летучи любые слова. И мгновенны образы. И малы любые попытки. Но жизнь жительствует. Метроном отбивает ритм. И у пристани качается синяя лодка.
А в самом начале другой книги писатель, которого, конечно, не звали Франческо, подарил Xeniи, которую тоже назвали иначе, свою книгу с дарственной надписью. Он старательно вывел кириллицей на противоположных краях белого титульного листа два имени:
– А что же между ними? – спросила она.
