Дверь на террасу была вся в крови. Брызги и потеки по всему стеклу, ручейки до самого пола. Даже не осознавая этого, я протянул руку и прикоснулся к огромному пятну. И понял, что кровь снаружи.
Кажется, после этого меня немного отпустило. Я задышал тяжело, шумно и даже прикрыл рот рукой, чтобы меня никто не услышал.
Я не знал, что делать. Откуда взялась кровь, было непонятно. Она просто там была, блестящая, и стекала вниз. Часть моего мозга кричала, что это нереально, что это не может быть реальным, что я должен просто вернуться в постель и попытаться уснуть, что наутро тут ничего не будет, потому что ничего и не было. Но другая, бо́льшая часть, которая уже успокоилась, заставила меня смотреть на кровь, как будто в ней не было ничего необычного, эта часть сказала, что не нужно себе лгать.
Все это происходило на самом деле. И я это знал.
Я отпер дверь и открыл ее. Воздух, ворвавшийся с улицы, был холодным. Я задрожал, но почти не почувствовал этого. На террасе было темно, повсюду лежали тени, и мой мозг сходил с ума, представляя то, что могло в этих тенях прятаться.
И тут я почувствовал себя как ребенок, который боится монстра под кроватью и считает, что тот его не тронет, если спрятать руки и ноги под одеяло.
Логично же, да? И я думал примерно так же. Я думал, что, пока я в квартире, я в безопасности, что оно не сможет войти. Он не сможет. Но мне надо было все увидеть. Я должен был увидеть.
На террасе было не так тихо. Я слышал, как внизу шумят машины. Я слышал голоса, несмотря на ранний час. Ветра почти не было, но холод все равно чувствовался. В парке, как обычно, горели фонари. Дома светились желтым, и я видел, как все эти огни отражаются в водохранилище. Сначала я проверил углы. Там было темнее всего. И ничего не нашел. А потом я обернулся и посмотрел на окно, и…
Я просто… Боже! Хотел бы я объяснить, что почувствовал. Это был не ужас и даже не страх. Я просто подумал, что это
Террасу усыпали птицы. Их было штук тридцать, а может, и больше. Они лежали в огромной луже крови, кровь стекала по стеклу, она была повсюду. Я подумал тогда, что ее не должно было быть так много, птицы же маленькие. И потом, какие там могут быть раны из-за того, что они врезались в стекло? Но когда я подошел поближе и взглянул на кровь и на перья, я понял, почему крови было так много. Казалось, птиц кто-то вывернул наизнанку. Виднелось что-то розовое и сиреневое, то, чего не должно было быть видно. То, что не должно было торчать наружу. Это блестело и шевелилось, как будто оно было живое. Может, оно просто пульсировало, потому что еще несколько минут назад оно было теплым и делало внутри птиц то, что оно должно было делать. Все вокруг сияло, и поднимался едва заметный парок. Пахло сырым мясом и блевотиной. Мне пришлось отвернуться, потому что меня бы вырвало, если бы я этого не сделал. И тогда я посмотрел на окно. И тут же пожалел об этом.
Потому что с этой точки я увидел. Брызги и пятна крови густыми потеками спускались к террасе, и там, где они слились, на стекле виднелась фигура. Тонкий, высокий – гораздо выше меня – силуэт, из спины у него торчали руки и… Это было как…
Конечности. Тентакли. Господи! Так. Все! Я не мог на это смотреть. Я думал, что сойду с ума, если взгляну еще хоть раз. Я словно оказался на краю обрыва. Сорвись я с него – и никогда уже не смогу остановиться. Поэтому я вошел внутрь и закрыл за собой дверь. А потом разрыдался. Я уговаривал себя успокоиться, уговаривал прекратить это к чертям. Я ударил себя по лицу и беззвучно заорал, но слезы все лились. Как будто у меня в голове кто-то открыл кран и сорвал его. Не знаю, долго ли я плакал. Я знаю, сколько времени сейчас, и, кажется, знаю, когда услышал шум.
Но что-то не сходится. Прошло слишком мало времени. Такое ощущение, что оно утратило значение, что оно податливей, мягче, чем я думал, что его можно сжимать и растягивать, закручивать и рвать. Мне хотелось разбудить родителей и забраться в кровать между ними, чтобы они сказали, что все хорошо, что нет никаких монстров во тьме, что все у нас правда-правда будет в порядке.
Когда я наконец перестал плакать, я взял мусорный пакет и вернулся на террасу. Я не смотрел ни на кровавую фигуру, ни на то, что осталось от птиц. Я сразу прошел к маленькому сарайчику, где мама держит семена и подкормку, и взял небольшую лопату, которой папа чистит снег зимой.
Я сгреб все, что можно было сгрести, не глядя. Запах бил в нос, накатывали рвотные позывы, глаза слезились, я буквально чувствовал, как шевелилось то, что я скидывал в мешок. Кажется, что-то попало мне на руку, и тогда меня вырвало. Прямо в мешок, на кишки и перья. Меня рвало до тех пор, пока внутри ничего не осталось.
