- Пусть будет так.
- Чтобы увильнуть от расстрела?
- Чтобы продолжить работу.
- После расстрела не поработаешь. Значит, чтобы увильнуть от расстрела?
- Пусть будет так.
В короткие промежутки между резкими вопросами Глеткина и своими ответами Рубашов слышал шорох карандаша - стенографистка вела протокол - и потрескивание лампы. Сноп слепящего света был удушливо теплым - Рубашов вынул платок и вытер вспотевший лоб. Он силился не закрывать слезящиеся глаза, но постоянно закрывал их, а открывал все реже и реже; ему неодолимо хотелось спать, и, когда Глеткин после серии отрывистых вопросов на несколько секунд умолк, он с равнодушным удивлением заметил, что его подбородок уперся в грудь. Следующий вопрос вырвал его уже из забытья - он не сумел определить, на сколько времени отключился.
- ...Повторяю еще раз, - донесся до него глеткинский голос, - значит, в ваших прежних заявлениях вы просто лгали, чтобы увильнуть от расстрела?
- Я ведь признал это, - сказал Рубашов.
- И значит, с той же целью вы публично отмежевались от Арловой?
Рубашов молча кивнул. Ему казалось, что жесткие лучики света, прожигая правое веко, дотягиваются по нервам до "глазного" зуба - зуб опять начинало дергать.
- Вам известно, что Арлова просила вызвать вас как свидетеля защиты?
- Да, мне сообщили об этом, - ответил Рубашов. Зуб дергало все сильней.
- И вам, конечно, известно, что ваши показания, которые вы сейчас сами назвали ложью, легли в основу ее смертного приговора?
- Мне сообщали об этом.
Рубашов чувствовал, что его правая щека наливается нарывной болью. В голове гудело, она становилась все тяжелее, он с трудом держал ее прямо. Голос Глеткина ввинчивался в уши:
- Значит, возможно, гражданка Арлова была ни в чем не виновна?
- Возможно, - коротко сказал Рубашов; саркастический ответ застрял у него в горле отрыжкой кровавой желчи.
- И, возможно, ее ликвидировали, потому что вы лгали, чтобы увильнуть от расстрела?
- Возможно, - повторил Рубашов. "Упырь проклятый, - добавил он мысленно с дряблой и бессильной злобой. - Разумеется, все так и было. Тогда кто же из нас упырь? Но ведь он-то вцепился мне в горло, а я должен ему поддакивать, потому что не имею права умереть молча. Если бы он дал мне поспать... А то я, кажется, сейчас действительно замолчу - и угроблю нас обоих".
- И после этого вы требуете к себе уважения? - "Корректный монстр" по-прежнему держал Рубашова за горло. - Отрицаете, что вы преступник? Хотите, чтобы мы вам верили?
Рубашов уже не силился держать голову прямо. Разумеется, Глеткин не мог ему верить. Он сам порой с трудом ориентировался среди собственных уловок и лжи, в хитросплетениях правды и вымысла. Путь к абсолютной цели бесконечно удлинялся, а его кажущаяся бесцельность представлялась иногда почти абсолютной. Этот бесконечный и страшно извилистый путь вел к окончательному торжеству справедливости на земле, но какой духовной эквилибристики требовал он от первопроходцев! Нет, не было у него сил, чтобы убеждать Глеткина в своей искренности. Вечно ему приходилось кого-то уламывать, уговаривать, убеждать... а сейчас он хотел одного - уснуть, уйти во тьму от этого беспощадного света.
- Ничего я не требую, - сказал Рубашов, медленно подымая голову. - Я отрицаю только, что я враг Партии, и хочу еще раз доказать ей свою преданность.
- Для этого у вас есть единственная возможность, - прозвучал глеткинский голос, - чистосердечное признание. Ваши возвышенные речи никому не принесут пользы. Мы требуем чистосердечного и правдивого рассказа о ваших преступлениях, которые вы совершили в результате "контрреволюционных убеждений". Вы принесете Партии пользу, если покажете массам - на собственном примере, - в какое преступное болото заводит человека антипартийная деятельность.
Рубашову вспомнился холодный полдник Первого. Правая щека казалась ему онемевшей, но где-то в глубине, между глазом и зубом, воспаленные нервы пульсировали тупой болью. Когда он вспомнил о полднике Первого, его лицо искривилось невольной гримасой отвращения.
- Я не буду рассказывать о преступлениях, которых не совершал, - твердо проговорил Рубашов.
- И правильно сделаете, - сказал Глеткин. Сейчас в его голосе Рубашову впервые послышалась издевка.
Что было дальше, Рубашов помнил отрывочно и туманно. После фразы "и правильно сделаете", которую он не забыл из-за ее странного тона, в памяти зиял провал. Кажется, он уснул - и даже увидел очень приятный сон. Он длился, вероятно, всего несколько секунд - не связанные между собой туманные картины - мягкий ласковый свет, липовая аллея у дома его отца, затененная веранда, прозрачное облачко в небе...
Потом где-то вверху прогремел глеткинский голос - Глеткин стоял, принагнувшись над своим столом, - а в комнате был еще один человек.
- ...Вы знаете этого гражданина?
