— Вот он злится, — говорило оно. — Почему злится? Глупый.
Это про одно злобное и сильное создание, которое Рият держала у себя четыре года, и все четыре года оно все равно время от времени принималось биться о стены или ломать что-нибудь. Сейчас его везли связанным. Рият знала по опыту, что все остальное на него не действует. Впрочем, она была не очень-то хороша в Заклинаниях Малой Силы
Демона, меньше похожего на людей, никакие ремни бы не удержали, но этот был слишком уж очеловечившийся — и внешность у него была как у огромного мужчины, сила тоже как у человека, ну, может быть, как у очень сильного человека.
Все они тут уже достаточно были похожи на человека, чтобы заклинания могли действовать на них; и достаточно непохожи еще, чтобы оставаться демонами, способными менять облик. А больше Рият ничего от них не было нужно.
Поглядывая время от времени на зеленую паукообезьянку и вспоминая лица, хвосты и рожи остальных, Рият чувствовала себя какой-то содержательницей немыслимого зверинца — самое лучшее ощущение для того, чтобы пересекать горы Ферей.
— Злится. Не хочет, наверное, чтоб из него сделали человека, и почему? Глупый. Человеком очень интересно быть. Вот есть такие вещи — я их не могу, а человек может. Пословицы; вот скажи, колдунья, что это значит: «Сначала мерлушки, кизяки потом»?
— Ну… — говорила Рият.
— Нет, я не понимаю все равно. Почему мерлушки дороже? Потому что красивые? Или они дороже, потому что главнее? Или главнее, потому что дороже? И почему это про цену, а не про тепло?
— Какое тепло? — говорила Рият.
— Одни греют. И другие тоже. Только греют по-разному.
Оно не давало ей покоя всю ночь.
Если в эту ночь где-нибудь здесь и былиразбойники, то они, скорее всего, не бродили, а грелись в своих пещерах у вершин холодных гор. Рият все равно не могла бы спать от холода — не говоря уж о ручьях и перевалах, где она тоже выходила из коляски, так безопаснее. Но ей казалось, что самой большой неприятностью она потом будет считать несносную паукообезьянку, лазившую по всей коляске, время от времени зависая под крышей на упертых в стены коляски руках и ногах.
Под утро Рият уже сама была как кукла, не хуже заколдованных демонов.
— А ты точно можешь превратить меня в человека? — спрашивал он. Или она. Оно. — В настоящего человека? Потому что если не настоящий, а только очень похожий, это совсем не годится. А ты точно сказала бы мне правду, если бы могла?
— Да, — говорила Рият.
Начиная с рассвета, она опять начала следить за бани Вилиайсом. Теперь ей было не до демона.
Тем более что горы, как воду в ручье, уже выливали Дорогу в тусклые, серые рощи между клочков полей на а склонах, а потом и в огромные розовые поля с чудовищными фигурами окаменевшего лишайника на них, между которыми уже кое-где копошились люди. Потом Рият из окна увидела внизу лес — настоящий лес, выросший из килей кораблей в бухте Претва, носящей одно имя с семьей Претави.
Уже потом она узнала, что некоторые корабли стояли здесь месяца полтора. Оказывается, на рассвете вчера увидели с маяка не то один, не то два корабля с черными парусами.
«Странно, — подумала Рият. — Вчера утром он уж никак не мог здесь быть. Наверное, это другие».
А может быть, здесь вообще ничего на деле не видали. У страха глаза велики.
«Дубовый Борт», обогнув «остановленный» корабль, направился вновь в открытое море. Тогда бани Вилийас повернулся, сунулся вниз, сев на палубу, и точно так же, как сидевший рядом его раб, обхватил колени руками. Его трясло. Возможно, достойный бани предпочитал сейчас уверять себя, что это от холода, хотя теперь доски и несколько прикрывали его от ветряных струй. А может быть, он уже и перестал в чем-нибудь себя уверять. Во всяком случае, его явно не интересовали больше наличие или отсутствие удобств, ковры на жесткой палубе, а также то, насколько достойно и внушительно выглядела бы его поза, если бы на нее кто-нибудь мог взглянуть со стороны.
После того как главарь пиратов, сузив глаза, проговорил какие-то непонятные слова — вряд ли бани Вилийасу, скорее просто пространству перед собой, — а затем отвернулся, на бани перестали опять обращать внимание.
У людей на «Дубовом Борте» мрачное и горестное настроение дошло уже, видно, до того, что ухудшаться ему было некуда. И зрелище погибшего корабля у недоброго берега Кайяны их не то чтобы утешило, — но оживило, если можно так сказать. Не только потому, что человеку, когда он считает себя несчастным, всегда приятно — и полезно — увидать, что есть кто-то, кому не повезло еще больше. Чересчур долго они жевали, что называется, одну и ту же жвачку; чересчур долго душа у них была занята тревогами, заключенными в дощатую скорлупу «Дубового Борта», но недвижный черный парус и недвижные люди под ним насильственно и жестоко напомнили о том, что есть же, в конце концов, и мир вокруг, а не только их собственные счеты с судьбой.
