Слепой боец полностью

К этому времени Сколтиса нашел вдруг Дьялвис, сын Дьялвера Кумовина, и сказал ему, что его брата отыскали только что в проломе.

— Теперь я старший сын у своего отца.

О том, что Сколтис может рассчитывать и на него, и на его дружину настолько, насколько сам Дьялвис может на нее рассчитывать, он не сказал, но это и так было понятно. И еще там оказался «старший носа» с корабля Ямхира, и что-то по тому, как он двигался, никак не похоже было, чтоб с ребрами у него было не в порядке, рука — другое дело, но это ведь новая рана. Впрочем, Сколтис еще и вчера, на том собрании, так сразу и понял, что Ямхир врет, как Серебристый Лис. Мергирейр не утерпел и спросил этого человека, где Ямхир.

— Да где Ямхир! — сказал тот с яростью, но не очень-то определенно. Он, как видно, тоже не знал где. И он тоже смотрел на цистерну. И если по-прежнему считать время ди-геретами — какой это горестный стал вдруг счет! — так вот, Рахт еще даже до середины не дошел.

Это был очень большой отряд. Уже по тому, как передние занимали место, строясь, было видно, что очень большой. И Сколтис не знал, сколько их там еще за цистерной. Никто этого не знал.

Но монастырь казался неистощим. Словно сами эти стены были как змея Эрнради, — та, что встряхивалась, и из каждой чешуйки, что отлетала с ее кожи, вырастали воины. Это был последний отряд. Действительно последний. Даже всех людей с остальных стен сняли, чтобы собрать их сюда. Но Сколтис этого не знал. В любом случае этот отряд — по крайней мере передние войны — выглядел вооруженным ненамного хуже, чем те, с кем они сейчас сражались на стене и под ней. Либо монастырские дрогнут, и тогда управиться с ними можно будет без особых для себя потерь, либо этот отряд будет держаться крепко; а одно или другое — такая уж вещь в битвах, хоть монетку бросай, двумя мечами упадет вверх или вниз! Ну это же не копейщики хиджарские — и даже со знаменитыми копейщиками Хиджары, набранными с нагорья Газ-Дохни, они в Чьянвене дрались на внутреннем дворе перед арсеналом около получаса — половины того часа, что самый короткий, в зимний Солнцеворот, — а потом те сломались, и пошла резня. Но, впрочем, вокруг того двора резня шла и раньше, потому что там паника была, в Чьянвене, оттого что Гэвин… Да будь он проклят, Гэвин, неужели о нем нужно думать сейчас!!!

Из-за цистерны стали выбегать люди с очень длинными копьями, в полторы дюжины локтей длиною, какие несут на плечах, наставив вперед, трое или четверо человек. И стали выстраиваться за первым рядом, а точнее, между его людьми. Боевое построение, принятое когда-то в Вирунгате. Строй «кости и мясо». Между этими копьями оказываются воины, вооруженные уже по-другому — с топорами, обычными копьями, мечами и прочим — мясо, которое одевает кости-копья. Успели встать на место два таких копья, покуда Сколтис понял, что это такое. Не потому, что он не знал.

При таком строе, если они действительно собираются занять весь двор от этой цистерны до храма, это шестьсот человек или около того.

Можно себе это представить как строй восемь на восемьдесят, но будет не совсем точно, потому что длинные копья не учитываются. Таранный удар этих копий с разбега разносит почти любое построение, а если не с разбега, то такой строй медленно сметает все у себя на пути, пока не упрется во что-нибудь. Можно было попытаться обогнуть этот заслон — между храмом и западною стеной, но для этого нужно и стену там захватить тоже, иначе тем, кто полезет по этому узкому проходу, гибель будет, а не проход…

Сколтис поглядел еще раз на щербатый кусок башни — нет, не нравился ему этот обрушенный проем, никак не нравился. Он ожидал большой отряд и увидел большой отряд, но шестьсот человек!..

И к этому времени те умственные подсчеты, в которых он пытался прикинуть силы собственного войска, тоже закончились. На эти подсчеты сильно повлияло то, что многие, как Рахт, прозевали свои раны не по расторопности, просто опомниться не успели, и начали останавливать кровь уж тогда, когда из-за них воины сделались как мочало.

По тому, как он посчитал, выходило: если удастся спуститься вниз со стены и построиться (если не забыть это «если»), то одни шанс из дюжины, что получится разладить строй монастырских сразу, и тогда это будет победа, и даже такая победа, которая не самоубийство. А если не получится сразу — тогда сломаемся мы, а не они.

Это он думал про строй. Кроме боевых построений, ломается ведь еще и мужество бойца.

Его душа не желала соглашаться с этим, не желала она такого знать о своих, из одной с тобою округи, но разум говорил «сломаемся», и из-за этого Сколтису на мгновение захотелось перестать быть разумным существом.

Одиннадцать против одного — хорошая игра. Могло ведь быть и семьдесят один против одного.

Стоит напомнить — он тогда не знал еще, что его брат погиб. Но он ведь видал, как летят стрелы.