В конце лета, в звездопадные ночи, женщины, которые надеются выйти этой осенью замуж, отправляются вечером к какому-нибудь ключу, или озерцу, или источнику — главное, чтобы вода там была ровная и не закрыта деревьями сверху, так, чтобы в ней могло отражаться небо. И вот тогда, коли увидишь отражение падающей звезды на воде, можно зачерпнуть его горстью и загадать что-нибудь: если знаешь уже, кто осенью будет свататься к тебе, — чтоб вернулся он из плавания благополучно, чтобы сватовство не расстроилось, если не знаешь — так чтоб посватался тот, кто мил. А вот наоборот — чтоб не вернулся или чтоб чья-нибудь свадьба разладилась, — это загадывать бесполезно, для такого не годится это водяное, и звездное, и зеркальное — вроде бы колдовство — а вроде бы и так, гадание. И еще, когда гадаешь вот так у воды, нужно посвятить демону этой воды что-нибудь свое — ленту или рукав от старой рубашки, главное, чтоб оно давно тебе принадлежало и ношено было часто и много.
Когда ушла Кетиль, Хюдор перебрала свои вещи и уборы в шкатулке и выложила на покрывало кровати ожерелье из морского камня. Этот камень так называется, может быть, оттого, что привозят его из-за моря; а может быть, оттого, что цветом он похож на море, каким бывает оно обычно в тех краях — темно-серым, как свинец, или даже еще темней, как железо, и, если этот камень отшлифовать, появляется на нем тот самый голубоватый радужный отлив, что на шлифованном металле, по весу только и можно отличить. (Камень этот легче, чем железо.)
Где-то на заморском юге выточили и отшлифовали гладко бусины, круглые, как некрупный жемчуг, — в здешних краях, на севере, такие правильно-круглые шарики делать не умеют, — а уж когда отец Хюдор добыл их и привез на север, искусный мастер на Торговом острове нанизал их на крепкую нитку из конского волоса и скрепил золотою застежкой, что изображала хватающего зверя. Хюдор это ожерелье досталось от матери, а той — от мужа в подарок. И Хюдор любила его и часто надевала; ожерелье было неяркое и красивое, как все вещи, которые носила Хюдор.
А потом она села за прялку снова, потому что летом здесь дни очень длинные и солнце, хотя и стояло уже невысоко от земли, закатиться должно было совсем нескоро.
В этих краях летом света столько, что ночи вокруг Летнего Солнцеворота короткие-прекороткие и ясные — хоть вышивай без огня. И только в конце лета ночи темнеют настолько, что опять становятся видны звезды.
Ввечеру Хюдор позвали ужинать. В доме, как всегда летом, казалось удивительно пусто — ведь дружинников, кормившихся у Борнов, по другую сторону Летнего Пути носила сейчас морем «змея» ее брата; а без них, без их шума и молодечеств, так и кажется, что даже строений на хуторе стало чуть-чуть поменьше. Пастухи были на летовье со скотом, на горных пастбищах, и часть женщин — там же с ними; работники на обмолоте возле тока и едят, а отец Хюдор с ее вторым братом, Борнисом, тоже нынче были на летовье, чтоб поглядеть, как там идут дела. И потому за столами, расставленными в длинной горнице, сидели только сама Хюдор, ее мать, Магрун, дочь Ямера, и еще Тбил Сухая Рука, бывший воин, добрый рассказчик и весьма достойный человек; он ходил по хуторам, рассказывая скелы: и о древних временах, и о недавних, и старые, и новые, а люди в благодарность давали ему несколько мер муки, или сыра, или сукна, а поскольку новые скелы — это, собственно говоря, просто новости, Тбил и люди вроде него были в тех краях как ходячий «листок известий».
Они втроем сидели за столами в середине горницы, а на дальних ее концах, и слева и справа, — служанки и работники, кто тогда был в доме. Хюдор сказала дома заранее о том, что пойдет нынче гадать, и весь ужин чувствовала взгляды на себе — взгляды ежели и с завистью, то не со злою, — ее все любили. Служанка, внесшая миски с ячменною кашей, подавая их, постаралась постоять рядом с Хюдор подольше, ведь ее считали счастливицей, так чтоб и служанке от ее удачи что-то досталось, и Хюдор молчала и чуть ли не улыбалась все время, и из-за нее всем хотелось улыбаться.
Мать, поглядывая на свою Темнобровку-красавицу, не скрывала удовольствия и гордости: по всему видно уже, что эту дочь она выдаст замуж удачнее — престижней, — чем старшую. В полутемной из-за маленьких окон горнице (очаг не разжигали) Хюдор казалось, что блестят только глаза и зубы ее матери, когда та разговаривает с Сухоруким Тбилом, и слышен только материн голос. (А говорили они о погоде, о молотьбе, о работнике, вывихнувшем лодыжку, и пару раз Магрун спрашивала дочку, какими бы примочками лечить лучше, а Хюдор отвечала.) Потом, после молока, они выпили еще узвара, и мать понесла пустой жбан в поварню. Служанки начали убирать со столов.
