— Говорят, Зилет прошлой зимой вовсе не ходил на север — сидел на острове Гарз и набирал людей. Он человек дерзкий и красноречивый, и он, должно быть, успел насовать в уши многим из тех, кто тоже зимовал здесь и заходил на Гарз, всяких слов о том, что на Моне чересчур много статуй с глазами из рубинов, чтобы среди них всегда бродили одни лишь босоногие монахи, — сказал приказчик. — Когда он уходил с Гарза месяц назад, с ним было двадцать мачт.
У Гэвина нынче под рукою было двадцать семь кораблей. Невольно он сравнил эти числа.
— Когда так много народу, непременно кто-то лишний раз раскроет рот.
— А на стены там уже лезли?
— Пробовали — монахи отбились. Капитан из Тросы проплывал мимо — рассказывает: по морю вокруг Моны плавает горелое масло, доблестный капитан.
— Бираг только зря просидит там все лето, — сказал, подумав, Гэвин и пожал плечами. — Нет, глупая затея. Такие дела нужно делать быстро — если делать вообще.
И поскольку приказчику показалось, что Гэвину этот разговор неприятен, он опять завел речь о другом. Следовало бы, конечно, учить здешних людей уму-разуму, объясняя, кто из собеседников должен направлять разговор; но все равно ведь их не исправишь, сколько ни бейся, как невозможно было втолковать той беловолосой, проигранной на Бугене, что нету у Гэвина никакой вещички из человеческой кожи, которую он мог бы ей подарить, и которую не мог бы подарить — тоже нет.
И вот так, среди запахов грязных тел, смолы и соли, солнца, пьющего свет из воды, в виду убогих крыш Бандитской Гавани, под хлюпанье вонючей жижи под ногами, скрип бортов и угодливый голос приказчика — переменилась жизнь Гэвина навсегда и непоправимо, ибо слова «остров Мона» вошли в нее. Уходя с Иллона, «Дубовый Борт» повез их с собой, как балласт.
У людей в южных морях есть свои собственные пословицы, и иные из них не хуже, чем у северян. Там говорят так: «Небесная сеть широка, и редки ее сплетения — но никто из нее не ускользнет».
Сразу после Иллона флотилия, шедшая с Гэвином, пристала к острову Ол пополнить припасы, как это всегда делают северяне. Угнав сколько-то стад на побережье, они собрали скот возле своих кораблей и принялись забивать его, свежевать и коптить на скорую руку, ожидая пробыть здесь дня два. Кто-то заметил, что птицы летят на север; через несколько часов берег словно задрожал — камни плясали, то поднимаясь немного из воды, то опускаясь, а на деле, если присмотреться, — вода ходила вверх-вниз. Работать почти что все перестали: северяне у себя на островах привыкли, что земля твердо стоит под ногами. Это было удивительное и жуткое зрелище: белая бухта, в которой вода ходила, точно зерно в грохоте.
Берег тут, с тех пор, как пошли на бондарную клепку здешние леса, стал такой — пальцем в пего ткни, труха посыплется, столь испорчен ветром, и погодою, и подземной водою, проточившей в нем свои ходы. Валуны либо режут обувь хуже наста, либо крошатся под ногами, а живность в их трещинах и расселинах копошится наполовину кусающаяся, а из половины той часть вдобавок ядовита. И вдруг вся эта живность полезла из валунов наружу, черные точки на белых камнях, и Земные Змеи заскользили в каждой трещине, переливаясь со скалы на скалу, шурша чешуями.
Тбиди Холодный (из людей Долфа Увальня) закричал, указывая на трещину в известняке прямо перед ним: трещина росла, бежала все ниже, какими-то толчками, расходясь в стороны вроде молнии. И закричали еще снизу, с пляжа, возле которого стояли корабли: там из раздавшейся скалы брызнула вода тонкими упругими струйками, становящимися сильнее с каждым мгновением. Вода была пресная: это какая-то из подземных рек меняла свое течение.
Северяне, конечно, непривычные люди, и они не знают, что такое землетрясение, но уж оползней они в своей стране навидались. Выводили они свои корабли из бухты так — весла трещали, и трещали мускулы, остались брошены на берегу скот (блеющий в смертном ужасе), коптильни и кострища, никто и не вспомнил потом, чей это был приказ и приказывал ли кто вообще, — и на середине бухты увидели, как рогатая змея, что (по легендам Ола) держит мир на своем роге, встряхнула головой…
Гора Толоф, не видная отсюда за выгибом южного берега, зарычала сильнее, чем обычно, и даже здесь стало слышно ее рычание. Что творилось на берегу, было не разобрать, так взметнулась белая пыль. Да и некому, и некогда было смотреть туда. Вода в бухте заплясала во все стороны сразу, могучие «змеи» болтались в ней, как щепки, и «змеей» Борлайса, сына Борлайса, из округи Извилистый Фьорд, тряхнуло Хилсовой однодеревке об борт, оба чинились потом…
