Он говорил как певец; невольно совет притих. Короче говоря, после этого умы поворотились в другую сторону, и никакого решения совет так и не принял.
Вот что значит быть знающим человеком. Гэвин — и тот не знал половины законов и обычаев, в которых разбирался Рахт в его-то восемнадцать зим.
И после Силтайн-Гата люди стали выражать мнение про Рахта, сына Рахмера: если в бою он — внук Рахта Проливного, то в совете — внук Якко Мудрой по всему. С такими вот суждениями про него он и пришел из этого похода.
А еще со всякими разбирательствами за помощью после Силтайн-Гата стали обращаться не только к Сколтису и Сколтену, которые в этом походе постоянно были на виду, как незаинтересованная сторона, готовая помирить и уладить, но и к Рахту тоже. Тем более что знаменитая удача Рахтов в судебных делах заставляла всех думать, что, мол, если человек из этого дома будет на их стороне, то и сторона их выйдет правой.
А разбирательств было безобразно много. Все постепенно до того устали оглядываться подозрительно друг на друга и гадать, какой следующий удар готовит остервенелая чья-то филгья, — от любого слова вспыхивали. Капитаны только и делали, что растаскивали своих с чужими, а если бы не «мирная клятва», то и капитанов в конце концов довелось бы растаскивать. Но это уж слова наперед.
А Гэвин тоже охотно вмешивался, чтоб рассудить, если его просили. Но его надо было просить; и почему-то всегда оказывалось, что до Сколтисов ближе, или сами они как-то оказывались невдалеке.
Следовало б еще поговорить на этом совете о том, куда идут они теперь и что будут делать дальше, но Гэвин все думал о мысе Силт. Он не мог, конечно, приказать расходиться: предводитель только открывает совет, а закрывает совет себя сам; но он сказал:
— Давайте-ка кончать, солнце вон где.
— Кончать так кончать, — сказал Сколтис. Его брат тоже так сказал, и дальше все остальные, по старшинству.
Ямхир хотел было что-то заметить, а потом оглянулся и передумал.
Мнения капитанов из Многокоровья и Борлайса, сына Борлайса, никто не спрашивал, а они ничего и не говорили. Они, правда, не ушли, а сидели по-прежнему на своих местах и слушали, но они уже были отдельно, с тех пор как совет «прокричал согласие», чтоб они проваливали, если хотят.
Разошлись все в разные стороны настолько мирно, как это было возможно, несколько ран у дружинников не в счет. Гэвиновой заслуги в этом нет, а вот Йиррин постарался, и еще Ирвис, как ни странно.
Семнадцать кораблей ушло, а девять осталось, чтобы выйти в море после полудня, и Ирвис, сын Ирвиса, сказал, глядя вслед:
— Гонит, как на пожар.
Имел он в виду, без сомнения, Гэвина. И усмехнулся.
А на следующий день, после того как темный и лесистый мыс Силт остался позади и потянулась мимо полоса Радрама, Фаги, кормщик у Гэвина на «Дубовом Борте», не поленился, пришел на корму не в свою смену, в первом дневном часу, поглядел, какой тугой стала веревка на рулевом весле (это у него была такая примета — у всякого кормщика тысячи собственных примет на погоду, у Гэвина тоже были собственные), помрачнел еще больше и спросил:
— Ты ничего не чуешь, капитан?
— Не знаю, — помедлив, ответил Гэвин. — Раненые мечутся, как на непогоду.
— Идет Ярый Ветер, — вздохнул Фаги. — Прямо на нас.
— Точно? — сказал Гэвин, подумав немного.
— Мой бок прибавь. А он врать не умеет.
Гэвина не только никогда не ранили серьезно — он даже и не ломал себе ничего, на какие скалы ни лазил за птичьими яйцами. Проверить ему было нечем.
Подумав еще, он сказал:
— К Раму не успеем?
Это был не вопрос даже, почти утверждение, Фаги только кивнул.
Они шли мимо острова Радрам, вдоль неприютного, плоского, топкого берега, к которому не пристанет не то что «змея» — рыбачья лодка, столь густо растут там, выпуская на воздух корни и сплетаясь ими, деревья в черной, копошащейся живностью воде. Остров Рам — это к северо-востоку, поперек Ярого Ветра и еще ему навстречу. Тайфуны всегда приходят с востока. А острова Силтайн на вечернюю сторону света чересчур коварны, чтобы убегать к ним по ветру; попытаться свернуть севернее Силтайнов — попадешь в опасную половину Ярого Ветра, где ветры тащат к нему навстречу. Единственная стоянка с высоким берегом, к которой они могли успеть, — Силтайн-Гат. После таких вот несложных размышлений Гэвин сказал:
— Придется возвращаться.
По-прежнему лежало безветрие. Ударяясь о зеленые бессильные волны, «Дубовый Борт» шипел, точно обжигался. В небе громоздились облака, такие невероятно красивые, какие бывают здесь всегда к полудню: твердые, белые, точно вылепленные из снега, и над ними — разлетающиеся, как перья; самые неверные, подлые облака, давящие духотой, за которой почти невозможно расслышать ту тяжесть на сердце, что несет перед собою Ярый Ветер.
