– Дядя, а дядя… – сказал Андрей Иванович заднему мужику, – не подвезешь ли нас?
Мужик протер заспанные глаза и с удивлением оглядывал обступившую его компанию.
– Откеда бог несет?
– С богомолья.
– Ну, ну. Садитесь – да ведь недалече подвезу я, мы ближние.
– Не с мельницы ли?
– Они вот были на мельнице, а я, вишь, порожнем. Садитесь, что ли.
Мы уселись по сторонам телеги, свесив ноги.
– А дозвольте спросить, – сказал наш возница, нахлестав лошаденку, – вы всю ночь, что ли, идете?
– Всю ночь.
– Ничего не слыхали ночью?
– Собаки что-то лаяли, да только далеко. А что?
– Так! На мельнице, слышь, затворы ночью подняло. Колеса чуть не поломало вовсе.
– Кто поднял?
– Понимай! Кто ночью-то у омутов озорует?.. У нас в деревнюшке по суседству, сказывают, на ночлег просился. Мужик выглянул, а
– Бывает, – сказал Автономов, давно сбросивший свои украшения…
– Никогда этого не бывает… Не поверю ни в жизнь… И тебе не приказываю верить, – горячо и решительно сказал мужику Андрей Иванович, – обманывают вас, деревенских, прохвосты разные… Простота ваша…
– Бывают, которые и в бога и во святых не верют, – сказал Автономов в высшей степени поучительно и хладнокровно.
Андрей Иванович скрипнул зубами и незаметно для мужика показал Автономову кулак.
Около полудня на такой же случайно встреченной под самым городом мужицкой телеге мы подъехали к моей квартире. Телега остановилась у ворот. Наша живописная компания обратила внимание нескольких прохожих, что, видимо, стесняло Андрея Ивановича… Я пригласил своих товарищей отдохнуть у меня и напиться чаю.
– Спасибо, до дому недалече, – холодно ответил сапожник, вскидывая за плечо котомку, и потом спросил бесцеремонно, ткнув пальцем по направлению Автономова: – И этого тоже зовете?
– Да, прошу и Геннадия Сергеевича, – ответил я.
Андрей Иванович круто повернулся и, не прощаясь, зашагал по улице.
Иван Иванович имел отчаянно-испуганный вид, точно мое приглашение захлопнуло его, как западня птицу. Он смотрел умоляющим взглядом на Автономова, и стыд собственного существования мучительно сказывался во всей фигуре. Автономов спросил просто:
– Куда идти-то?..
Пока ставили самовар, я попросил домашних собрать сколько было лишней одежды и белья и предложил моим спутникам переодеться. Автономов легко согласился, свернул все в один узел и сказал:
– Потому надо в баню…
Я, разумеется, не возражал. Из бани оба странника вернулись преображенными. Иван Иванович в слишком широком пиджаке и слишком длинных брюках, со своими жидкими косицами, удивительно походил на переодетую женщину. Что касается Автономова, то он не удовольствовался необходимым количеством одежды, а надел все, что было предложено для выбора. Таким образом на нем оказалась синяя косоворотка, блуза, два жилета и пиджак. Косоворотка виднелась над воротом блузы и внизу, так как она была длиннее. Над нею выступали края блузы, а пиджак составлял как бы третий ярус… За чайным столом Иван Иванович страдал до такой степени, что из жалости мы разрешили ему удалиться со своей чашкой в кухню, где он уселся в уголку и немедленно приобрел жалостные симпатии нашей кухарки. Автономов держался развязно, называл мою мать синьорой и схватывался с места при всяком случае, чтобы чем-нибудь услужить…
После чаю он самодовольно огляделся с ног до головы в зеркало и сказал:
– В эдаком костюме зять мною не пренебрежет… Пойду навестить сестру… Она тут живет недалечко. Котомочку позвольте, синьора, оставить у вас в передней.
Когда он шел через двор к воротам, за ним испуганно выбежал Иван Иванович. После короткого разговора Автономов позволил бедняге следовать за ним на некотором расстоянии.
Через короткое время Иван Иванович вернулся один… Птичье лицо его сияло изумлением и восторгом.
– Приняли-с, – сказал он, радостно захлебываясь. – Истинная правда-с. Действительно-с… сестра, настоящая. И зять… Может, угодно вам самим пройти, будто ненарочно… Сами увидите-с… Истинный бог: в палисадничке сидят… Угощают… по-родственному. Сестра плачет от радости…
И из груди маленького странника понеслись странные звуки, похожие и на истерический смех, и на плач.
Через час явился и Автономов, преображенный и торжественный. Подойдя ко мне, он горячо схватил мою руку и до боли сжал ее…
– Через вас я приобрел опять родных… Кажется… то есть вот! До гроба…
Он еще крепче сжал мою руку, потом судорожно отбросил ее и отвернулся. Оказалось, что, поверив преображению Автономова, зять, человек не без влияния в консистории, решил похлопотать о нем. Оставалось только добыть из Углича какие-то бумаги и…
– И сюда, обратно! Кончено странствие, синьор… И тебя, Ваня, не оставлю… Получишь у меня угол и пищу… Живи… Я в должность… Ты уберешь квартиру, то… другое…
Я слушал эти разговоры, и невольное сомнение закрадывалось в душу, тем более что Автономов опять вернулся к высокопарному стилю и все чаще употреблял слово синьор…
Перед вечером оба ушли «в Углич, за бумагами». Автономов дал торжественное обещание явиться через неделю «для начатия новой жизни»…
