– Оно, скажем так, ваше благородие, – говорил ямщик, обмусоливая свою цигарку, – оно ведь и дуракам своего-то жалко.
– Что это, папочка? – спросила опять Лена, вглядываясь, как мужик повернул соху и стал удаляться, ведя новую борозду по другому краю полосы. Новое деревцо, уже наклонившееся к земле, попало под железо, судорожно метнулось, задрожало и тихо свалилось на пашню…
– Это… – ответил Семен Афанасьевич на вопрос дочери, – те самые… ну что в городе говорили: смурыгинские березки.
– Так точно, барышня, – пояснил и ямщик, равнодушно чиркая спичкой по облучку.
Лена с интересом оглянулась на полосу пара. В городе ей надоели разговоры об этих березках, о том, имел или не имел права Смурыгин садить их по дорогам, правильно ли поступило какое-то присутствие, отменив его распоряжение. Теперь все эти отвлеченные разговоры приняли осязательную форму: черная полоса, ряд срезанных березок, фигуры пахарей, с каким-то ожесточением выворачивающих неповинные деревца, и насмешливое злорадство в голосе ямщика.
Лене стало жаль и деревьев, и молодого Смурыгина, которого она видела в последний раз несколько сконфуженным.
– Зачем же они это делают? – спросила она в недоумении.
– А потому, – пояснил уверенно Силуян, собирая вожжи, – что никак невозможно. Выходит – нет такого закону… Закон, значит, милая барышня, на хресьянскую сторону потянул…
Семену Афанасьевичу не понравилось что-то в словах ямщика, и он сказал с непонятным Лене раздражением:
– За-акон! То-оже законы разбирать стали? Вот ты про Аракчеева пел… Он бы вам показал законы…
– Верно! – одобрительно сказал ямщик… – Тот сурьезный был…
– То-то сурьезный!.. С вами, подлецами, иначе и нельзя…
– Ах, папочка! – сказала Лена укоризненно. Ей не нравился этот тон: в Петербурге она никогда не слышала от отца ничего подобного, наоборот, он был истинный джентльмен в обращении с «низшими». Но он легко перенимал, и она подумала с неудовольствием, что он вывез этот тон из города, от этих господ, с которыми вел частые беседы. Конечно, с березками мужики поступают нехорошо. Но ведь это только по невежеству… Им надо растолковать… Вообще, там, в Петербурге, она иначе представляла себе будущее отношение к «доброму народу», и тот «местный колорит», который приобрела так скоро речь ее отца, резал ее чуткое ухо.
– Прости, Леночка, но… я не могу говорить об этом спокойно, – сказал Семен Афанасьевич и, понижая голос, прибавил: – Ну, он, конечно, увлекся… Укажи, сделай молодому человеку дружеское замечание… На это есть предводители. Но нельзя же так… ронять авторитет власти… Раз уже сделано…
И, опять повысив голос, явно для ямщика, он сказал с новым раздражением:
– Зимой сам же, б-болван, поедет пьяный с базара, в метель… так, по крайней мере, не собьется куда-нибудь в овраг.
– Зимой, ваше благородие, этто не ездиют, – спокойно ответил Силуян. – Зимой другая у них дорога живет, прямиком через реку.
Семен Афанасьевич заморгал глазами, как всегда, когда бывал в затруднении, но Лене стало обидно за отца, и она не хотела сдаться.
– Ну хорошо, – сказала она. – Что же им все-таки помешали деревья? Раз они уж посажены.
– Посадишь, милая барышня! Тут что греха-то было, не приведи бог! Старшин по семи ден каталажил, а старостов этих и не есть числа…
На лице Лены выразилось напряжение, а Силуян, придержав лошадей, указал на узенькую ленту проселка, казавшегося белой полоской на матовой черноте пара.
– Э-э-вона, – сказал он своим певучим голосом, – во‑он куда она, матушка дорожка-те, вдарила во всю тебе степь.
Брови девушки поднялись еще выше.
– Ну так что же все-таки?..
– Да ведь земли-то, ты подумай, сколько под ее нужно. А ведь она, земля-те, хрестьянину дороже всего. Клади хоть по саженке, да длиннику эвона. Ведь она, дорога, не гляди на нее… встанет, до неба достанет!.. Так-то. Да еще деревина-те в силу взойдет – опять корнем распялится. Обходи ее сохой!.. Да нешто это мыслимо…
– Папочка? – полувопросом кинула девушка, но отец не ответил.
– Так отчего же они ему не сказали?
– Чего это?
– Да вот, что ты говоришь… Они бы так и сказали Смурыгину…
– Как, поди, не сказывали! Да вишь – он все за бороду…
– Папочка!
Старый господин сидел с закрытыми глазами. Лошади немного припустили с горки, тарантас покатился быстрее, и опять за ним увязался клуб белой пыли, в котором толклись оводы, и опять потянулась пустота, томление, зной… Старый господин вскоре действительно заснул.
– Далеко ли еще, ямщик?
– Верстов еще с десяток будет.
– А дождем нас не промочит?
– Дай-то господи! Солнышко-то, вишь, в хмару садиться хочет… Прогневался господь на православных. Прошлый-те год измаялся народишко, беда! А ноне, гляди, еще хуже будет. Хлеб горит. Вот кабы помиловал господь – да нет, только дразнит… Ходят тучи, слоняются по небу, а что толку.
Он поглядел кругом и вдруг, сняв шапку, перекрестился.
– Кажись, в нашей стороне пало уж… Умолили, видно… Э-э-вон, гляди, потемнело… В аккурат над Липоваткой придется…
Силуян не заметил, как лицо девушки вспыхнуло и опять побледнело.
– Липоватка?.. там?.. – спросила она. – И ты оттуда?..
