Адам Чарторыйский залпом опустошил стакан, налил еще и откинулся в кресле.
На стене напротив над камином висели два портрета. На одном была изображена прекрасная, немного печальная женщина с императорской диадемой в белокурых волосах. А на другом – статный черноволосый красавец в сюртуке и рубашке с высоким белым воротником.
Их тела были устремлены навстречу друг другу, но каждый смотрел то ли на зрителя, то ли куда-то сквозь него. Словно они стояли рядом, но не видели друг друга.
– Адам и его Ева, – произнес старик.
Под портретами на каминной полке – это и был тот самый «алтарь», о котором говорила Томи, – стояли иконы, шкатулка с документами и еще несколько ценных вещичек. Со вчерашнего дня там появился конверт, а рядом с ним на алой подушечке – прозрачные, как слезы, бриллиантовые серьги.
– Вернулась ваша потеря, мадам, – произнес Чарторыйский и приподнял стакан. – Теперь «Слезы Евы» с вами навсегда. Мой предок преподнес их в знак вечной любви, а я вернул владелице. Простите, что для этого потребовалось двести лет.
В полумраке ему вдруг почудилось, что женщина на портрете едва заметно качнула головой.
Словно поклонилась.
