Алена плакала. Страшно умирать и очень жалко подвески. Не потому, что слезы – она не верит в каменное милосердие, способное любую душу отмыть добела, – а потому, что бабушка верила.
Постепенно становилось душно. Холодно, но душно. Воздух крали, и голова, переполненная звуками, начинала дергаться болью.
–
Прощать. Магдалина сумела, и Алена сможет. Кого? Влада, который бросил ее, хотя обещал помочь.
Мишку-предателя.
Васю-Василису.
Безымянного и ненавидящего, которого Мишка с Василисой хотят поймать. Зачем? Чтобы заплатить. Око за око, зуб за зуб. Старая правда, продолжающая ненависть.
Вырваться. Стянуть ленту с губ, рассказать об открытии своем. Остановить. Не ради них – ради себя.
Она не сразу поняла, что машина остановилась. Заскрипело. Поднялось вверх черное небо, пустив полоску синего. Жесткие руки потянули, заставляя подняться. Наклонили, сорвали ленту и волосы придержали.
– Ты не переборщила? – заботливый Мишкин тон.
– Ее просто укачало. Все будет хорошо. Правда, маленькая? Мне отец тоже говорил, что все будет хорошо... врал. А я тебе правду.
Покатые глаза блестят слезой.
– Пойдем. Приехали. Не узнаешь? Это дом твой. Ты здесь живешь...
– Влад...
– К Владу мы заглянем. Обязательно заглянем. Мы ведь не хотим, чтобы он помешал. Правда, Миша? А ты сейчас ляжешь в кроватку. Разденешься. И укольчик. Больно не будет. Я хороший доктор. Очень хороший. Давай, закрывай глазки и считай... десять... девять... восемь...
Алена считает, но губы мягкие-мягкие, и звуки в них застревают.
– А она не...
– Часа два, и очнется. Ну в какой-то мере очнется. Конечно, жаль, что мы не можем совсем... решить проблему, но что сделаешь. Паук на дохлую муху не клюнет. Муха должна дергаться. Правда, милая? Дергаться, но не улетать.
– Вася, ты в своем уме?
– Я? Да. А вот ты, бедный, обезумел. Обуржуился. Променял нас с мамой на воблу крашеную и живешь себе счастливенько. В ус не дуешь. И скажи спасибо, что я тебя нашла, а то так бы и подыхал до старости в своей...
Ворчит-ворчит. Злая. Слезы душу омоют, очистят, отпустят на свободу, совсем как Аленину. Лети, птица-пташечка, смотри с небес на землю, пой песенку веселую да не возвращайся – запрут в клетке-теле.
Свободы всего на пару часов. А потом отпустит.
Медленно. Как в меду плыть. Вязкие движения, сладость во рту и язык неповоротливый. Вставай, Алена. Вставай и иди. Влада позови. Расскажи. Только осторожно, эти двое рядом.
Рядом-рядом. В засаде. Парочка львов, жмущихся к земле. А она, Алена, глупая, охромевшая на все четыре ноги, антилопа.
Встать. Сесть для начала. С трудом выходит, но выходит же... плывет все. Сумерки? Новые или вчерашние? Сколько времени уже прошло? Нога натыкается на что-то, и что-то переворачивается. Мокро. Холодно. Кружка с водой была, а теперь носки мокрые.
Вода. Нужно добраться до ведра и выпить. И окунуться с головой, чтобы стряхнуть это дурманное оцепенение.
Встать не вышло. Ничего, она на четверенечках. Раз-два-три-четыре. Это медленнее, чем когда раз-два... масленица придет и...
– Помочь? – участливый голос раздался над самым ухом. Алена повернула голову влево. Увидела кроссовки. И джинсы в рыжих пятнах сухой глины. И даже край бурого пуховика.
– Тебе плохо, да? Давай я помогу.
Человек подхватил под мышки и дернул вверх.
– Держись за меня. Крепче.
Тут уж как получается. Пальцы-то как деревяшки. И сама она уже не антилопа, а березка, что стоит, качаясь. Смех да и только!
Нет, не березка – муха. А рядом с ней заботливый такой паук-паучок.
Вот она какая, смерть...
Избиение пошло на пользу. Тело ломило, зато в голове образовалась удивительная ясность.
То, что было с сестрой, значения не имеет.
То, что происходит с ним и Наденькой, также значения не имеет.
А вот то, что может произойти с Аленой, очень и очень важно.
