Четыре месяца я прожила в приюте, но они показались мне целой жизнью. Я спрашивала себя, зачем я здесь. Для всего этого? Для этого ужасного подвешенного состояния, этого сумасшедшего дома, этой нереальности? Возможно, мне следовало попытать счастья в Судане. Здесь я была жива. Я спасла свою жизнь. Но помимо этого — что у меня оставалось? Я знала, что мне нужно, просто необходимо выбраться отсюда.
Сара известила сотрудников общежития о моем нездоровье, и они отправили меня к местному терапевту. Немолодой англичанин выслушал меня с искренним состраданием. Как медик, я чувствовала, что могу доверять ему, и в силу возраста он стал для меня кем-то вроде отцовской фигуры. Я рассказала ему все. Я рассказала ему о своем разочаровании и депрессии. Я тоже была врачом. Я хотела что-то делать, вносить свой вклад, чувствовать, что у меня есть для чего жить. Я не хотела сидеть сложа руки, без дела в этом приюте отчаяния.
Терапевт очень сочувствовал мне, но ничем помочь не мог. Он прописал мне антидепрессанты и отправил в больницу: после всего пережитого мне нужно было пройти полный медицинский осмотр, правильно питаться и поправляться. Оказалось, что у меня сильная инфекция уха — из-за того, что солдаты в Маджхабаде били меня по голове. Нашлись и другие осложнения.
Пролежав в больнице три недели, я снова окрепла. Но предлога, чтобы держать меня там дольше, не было, и в конце концов мне пришлось вернуться в приют, где я изнывала от тоски. Сара сказала, что если я действительно хочу выбраться отсюда, мне понадобится адвокат. Зачем, спросила я. Разве я что-нибудь натворила? Для чего мне адвокат? Сара объяснила, что адвокат будет защищать мое дело в Министерстве внутренних дел, и все пойдет быстрее.
Она отвела меня в адвокатскую контору, где мне назначили юриста,
— Такие убедительные доказательства — редкий случай. Вы из Дарфура и чудом выжили после всего этого. Вам немедленно должно быть предоставлено убежище.
Настроение у меня улучшилось. Может быть, все изменится.
Через две недели Сара родила прекрасную девочку, которую назвала Ташаной, и ей с младенцем выделили собственную комнату. Ее подруга нашла на улице старый телевизор и притащила его в приют. Мы установили его в комнате Сары, и он заработал. Теперь у нас появился маленький оазис спокойствия, где мы собирались без посторонних, смотрели передачи и болтали.
В течение нескольких недель это делало жизнь чуть более сносной. Но так продолжаться не могло.
Каждое утро обитатели приюта проверяли, не появилась ли на доске объявлений новая информация о предоставлении жилья. Вам могли выделить где-нибудь комнату или квартиру, что позволяло по крайней мере выбраться из приюта отчаяния, и вот две недели спустя в списке кандидатов на переселение оказалось имя Сары. Я очень обрадовалась за нее и малышку, но в то же время мне было грустно, поскольку это означало потерю близкой подруги и наставницы — не говоря уже о комнате, которую мы превратили в свою отдушину.
Услыхав новость, Сара расплакалась. Вереница людей, в том числе и персонал приюта, потянулась к ней с поздравлениями. Сара пробыла здесь так долго, что все знали и любили ее. Но как только они с маленькой Ташаной уехали, настроение у меня снова упало. Я отправилась повидать моего доброго врача, и он договорился, чтобы меня приняли в Медицинском фонде помощи жертвам пыток. Он был уверен, что там смогут мне помочь.
На обратном пути из офиса врача я задержалась в небольшом парке. Стоял солнечный день, парк был красивый, вход бесплатный. Я лежала на траве, смотрела в небо, думая о доме, и меня сморил сон. А когда я проснулась, почти рядом со мной на траве сидели мужчина и женщина. Они обнимались и непрерывно целовались, теребя друг на друге одежду.
Сперва я не могла даже смотреть на них, затем не могла оторвать от них глаз. Я удивлялась, отчего они не делают этого в уединении собственного дома. Неужели не стесняются? Что же это за страна, где люди так ведут себя на публике? Многие здешние традиции и привычки казались мне странными. Я их просто не понимала.
Женщина, принявшая меня в Медицинском фонде, была очень любезна и приветлива. Мне пришлось рассказать ей свою историю в мельчайших подробностях. Она спросила, нельзя ли взглянуть на шрамы, и я показала, где солдаты резали и прижигали меня. Эта женщина приняла все так близко к сердцу, что осмотр не смутил меня. Она сказала, что займется моим делом. Я должна приходить к ней каждую неделю. Мы будем обсуждать мои проблемы, и она попытается помочь мне.
