К сожалению, Антон не мог уморить упрямого генерала специально. Обмен выстрелами между русскими и французами был регламентирован жёстко: по одному выстрелу зараз. А природная принципиальность маленького полководца не позволяла ему промахиваться нарочно. И потому из-за одного лишь везучего Багратиона обе армии несли совершенно неприемлемые потери.
Но генерал был словно заговорённым и продолжал в одиночку держать оборону…
Ему было суждено так и уцелеть в этом Бородинском сражении. В двери захрюкал замок, и на пороге появилась мама. Антон замер над своими солдатиками. Душа упала: мать ненавидела, когда он занимался на полу своим пластилиновым воинством. Она всегда кричала, что он испортил весь паркет, что пройти невозможно от пластилиновых залипучек на нём, что она замучилась чистить за ним пол… Поэтому мальчик старался завершить свои бои до прихода матери с работы. Точнее, до пяти часов, чтобы успеть ещё оттереть действительно — что греха таить — остающиеся на полу следы от пластилиновых солдатских сапог.
Но иногда у матери были так называемые выходы 'в город', когда она выезжала в министерство или куда-то ещё. И успевала уладить рабочие дела пораньше, чтобы пораньше и вернуться и домой.
Уже став взрослым, Антон понял, как дороги ей были эти редкие часы свободы. Той относительной свободы, когда можно было не пробежаться, а пройтись по магазинам. Вернуться на пару часов раньше обычного, успеть сделать по дому что-то, чего не успеваешь за те три-четыре часа вечера между возвращением с работы и отходом ко сну. Наконец, просто полежать в постели, снимая напряжение трудового дня…
Беда была в том, что эта её свобода неизбежно приходила в столкновение с его, Антона, свободой…
Мать работала в закрытом НИИ. Каком — не говорила никогда. Вернее, Антон знал из редких и глухих разговоров — что-то, связанное с прицелами для ракет. Поэтому работа у неё была режимной, строго без десяти восемь она уходила, строго в пять заканчивала. Так что дома её следовало ожидать не раньше шести.
Уставала она — взрослым Антон стал это очень хорошо понимать — страшно. Это у учёных, как их изображали в фильмах про физиков, работа была свободной и творческой. А ей, в её отделе снабжения, заниматься приходилось вещами крайне приземлёнными. При этом всегда — крайне важными и крайне ответственными: любая неправильно оформленная бумажка могла привести — и приводила — к серьёзным последствиям. И серьёзным санкциям.
Он помнил, как пару раз мама плакала, рассказывая отцу о каких-то своих трудностях на работе. Зрелище было очень тяжёлое. Тем более что отец утешать не умел. И вместо того, чтобы просто обнять и приласкать жену, начинал вместе с ней деловой разбор того, что она сделала не так.
Отец у него был начальником среднего ранга — руководителем планового отдела на крупном авиационном заводе. Видимо, поэтому он и не умел справляться с ролью внимательного мужа. Превалировала привычка быть начальником, руководить людьми. И делать всегда ответственные выводы.
Он и по поводу сына делал всегда ответственные выводы. Отчего Антон его очень боялся. Отец умел быть истинно неприятным. Да, это то самое слово. Хотя чисто физические наказания — отец родился хотя и в городе, но в простой, только что переехавшей в Москву деревенской семье, потому ремень считал вполне естественным средством воспитания — были редкостью. Но зато он умел доставлять неприятности и другими способами. Антон не забыл — хотя, став взрослым, простил, — как отец, в гневе за то, что сын никак не может духовно оторваться от старой школы, попросту разорвал попавшиеся ему под руку фотографии их класса. А мальчишке было очень хорошо в той старой школе в старом московском дворе. Школе с традициями, с прекрасными учителями и ребятами. А главное — там были друзья, настоящие первые друзья, с которыми связывают самые первые, самые незабвенные открытия жизни! И было очень горько потерять их снова. Отец словно убил их разом…
То есть Антон, конечно, ни о каких открытиях и жизненных уроках тогда не думал. Просто жил. Несмотря на болезнь. Среди заборов, через которые непременно надо перелезть. Среди строек, по которым непременно надо походить тёмной ночью, наполненной тайнами, опасностями, бегством от охранников. Среди побед и поражений. Среди стычек с мальчишками из соседних дворов. Среди первых разговоров о девчонках, когда на фоне открытого пренебрежения к ним с замиранием сердца представляешь, как подойдёшь к одной из них и, многозначительно прищурив левый глаз, спросишь: 'Ты любишь меня?'…
Господи, как это было бы смешно, если бы он тогда и вправду осмелился подойти этаким образом к Марине Романовой! Можно представить её реакцию! А когда однажды их вдвоём назначили на уборку класса после занятий, он настолько впал в ступор, что не то что на какие-то любовные признания не отважился, но и на её обращения отвечал кратко, отрывисто, едва не грубо! При том, что млел по Маринке с самого первого класса…