Мне пришло в голову, что она, может быть, совсем молода и хочет продвинуться по службе, поэтому так и старается.
– Ладно, – ответил я. – Но только, пожалуйста, ни слова по-староанглийски.
– «В Данфе́рмлине-граде король сидит…»{49} – начала она с вопросительной интонацией.
– «И пьет вино цвета крови», – закончил я.
Игра оказалась забавной. Она читала хорошо, хотя немного по-детски, рисуясь и торопясь. Мне же понравился звук собственного голоса, и я стал пробовать разные актерские интонации.
– Очень хорошо! – подбадривала меня она.
– «Я покажу тебе, как лилии цветут на берегах Италии…»{50}
– Там «цветут» или «растут»? – спросила она. – У меня нет сборника с этой балладой. Но я должна вспомнить. Хотя не важно, все равно хорошо. А мне всегда нравился ваш голос по радио.
– Вот как? Так вы слушали?
– Разумеется. Все вас слушали.
Она перестала подавать мне новые строчки, и я двинулся вперед самостоятельно. Можете представить, что тут началось. Я прочел «Берег Дувра»{51}, «Кубла Хан»{52}, «Западный ветер»{53}, «Дикие лебеди в Куле»{54}, «Гимн обреченной молодежи»{55}. Ну, может быть, не все эти стихи и не до конца.
– Вы даже запыхались, – сказала она и быстро закрыла мой рот своей маленькой ручкой. А потом ее лицо – или одна сторона ее лица – прижалось к моему.
– Мне пора идти, – сказала она. – Вот еще стихотворение напоследок. Я усложню задачу: прочту его не с самого начала.
– Никогда не слышал, – сказал я.
– Точно?
– Без сомнения. Вы выиграли.
Тут у меня возникли смутные подозрения. Она казалась рассеянной и немного сердитой. Я услышал крик гусей, пролетавших над больницей. В это время года, в начале осени, они только готовятся к полету: их перелеты с каждым днем становятся все длиннее, и однажды они улетят совсем. Я проснулся – и удивленный, и раздосадованный столь правдоподобным сном. Мне хотелось вернуться назад, в свой сон, и чтобы снова ее лицо коснулось моего. Ее щека – моей. Но сны нас не слушаются.
Когда с моих глаз сняли повязку, я вернулся домой и там попробовал найти те строчки, которые она прочла мне во сне. Пролистал пару антологий, но ничего не нашел. Тогда у меня возникло подозрение, что на самом деле эти строки были специально выдуманы во сне, чтобы сбить меня с толку.
Выдуманы? Но кем?
Позже, той же осенью, я перебирал книги и откладывал в сторону те, которые можно отнести на благотворительный базар. Вдруг из них выпал листочек пожелтевшей бумаги с какими-то карандашными строчками. Почерк был не мамин. Что он мог быть отцовским, мне даже не пришло в голову. Так чей же? Кто бы это ни был, он приписал в конце стихотворения имя автора. Уолтер де ла Мар. Заголовка нет. Про такого поэта я почти ничего не слышал, но стихотворение мне где-то уже встречалось. Только не в этой книге. Может, в антологии? Во всяком случае, эти слова хранились на полочке где-то в глубине моего сознания. Зачем? Для того чтобы они меня дразнили или чтобы меня дразнил некий призрак маленькой девочки, являющийся мне во снах?
Нельзя сказать, что эти стихи вогнали меня в тоску. Но каким-то странным образом они подкрепили решение, которое я уже принял к тому времени: не продавать дом, остаться здесь жить.
Здесь нечто произошло. В жизни человека бывает всего несколько мест – или всего одно, – где нечто произошло, а все остальные не в счет.
Конечно, я понимаю, что если бы встретил Нэнси где-нибудь – например, в торонтском метро – и мы сразу узнали бы друг друга по отметинам на лицах, то у нас получился бы неловкий и бессмысленный разговор с судорожным перечислением основных фактов наших биографий. Я увидел бы, что щека у нее почти нормальная. Или наоборот, что шрам очень заметен. Но в разговоре мы постарались бы это обойти. Наверное, мы заговорили бы о детях. Вообще о самочувствии. О внуках. О работе. Мне, скорее всего, не пришлось бы ей рассказывать, чем я занимался. Мы были бы сильно взволнованы, радушны и умирали бы от желания поскорей уйти.
Как вы думаете, изменила бы что-то такая встреча?
