Против компромиссов таланта с серостью, с приспособленчеством, против подавления инициативы подростка направлена эта повесть, рассказывающая о поездке героя книги — девятиклассника — во Францию.
Он появился у нас на острове абсолютно неожиданно. После шторма мы пошли с отцом собирать плавник — главное наше топливо. Мы поднимали с песка гладкие, без коры, отполированные морем стволы и складывали их на тачку, оставляющую своим колесом в мокром песке глубокий след. Мы издалека увидели огромный серый ствол, подъехали к нему и вдруг, остолбенев, увидели за стволом мирно спящего худого старика с седой щетиной, в сапогах, ватнике, треухе. Откуда он взялся такой? Был шторм, катера не ходили, вертолетов не было — и тем не менее появился непонятный человек, абсолютно не похожий на остальных островитян — нас тут было сорок пять человек. Если бы мы его встретили на материке, то все равно удивились бы: чего это он спит на берегу? А он себя чувствовал как дома: недовольно проснулся, хмуро поглядел на нас и сразу стал командовать — не так, как надо, оказывается, мы с отцом поднимали бревно.
— Ну так помоги, если ты такой умный! — сказал отец.
— Мне этого не надо, я тут до дров не заживусь! — гордо ответил он. Поселился он в старом сарае, назвал себя Зотычем и сразу стал вмешиваться в нашу работу.
— Да это не так делается! — повторял он, влезая абсолютно во все: чистили мы с мамой рыбу или запускали с отцом радиозонд.
— Как ты здесь оказался-то, объясни! — усмехался отец.
Тут Зотыч начинал что-то бормотать про себя; бормотать — это было любимое его занятие. Единственное, что можно было понять, — это про какой-то бот, который высадил его сюда. Но никто никакого бота, приставшего за это время к острову, не видел. Удивительно было еще и то, что Зотыч абсолютно ничего не ел!
— Не пришлось как-то привыкнуть! — пояснил он нам.
— Может, ты инопланетянин? — усмехался отец.
— Все мы инопланетяне! — загадочно говорил Зотыч.
Потом он вдруг бешено начал работать. Оказалось, что его забросили на наш остров косить водоросли, богатые йодом, необходимые медицине. Он нашел где-то старую лодку, законопатил и приспособил в уключины вместо весел… две косы. Он плыл, гребя косами, глубоко запуская их в воду, — срезанные водоросли, покачиваясь, всплывали. Зато сам Зотыч постепенно погружался: лодка протекала, набирала воду, медленно тонула. Зотыч вытаскивал ее на берег, переворачивал, затыкал дыры и плыл опять. Срезанные водоросли он просушивал на больших камнях. И что интересно, героический его труд не остался напрасным: приплыл бот с двумя людьми и большими весами, водоросли у него взвесили и приняли и заплатили, видимо, Зотычу немалые деньги, судя по той важности, с которой он стал себя вести. Уехать вместе с ботом, однако, он отказался, сказав, что искренне привязался к нашей семье, он так и выразился — «искренне привязался».
Потом и мы привязались к нему. Вышло так. В этом году непривычно рано — в начале августа — начались у нас холода, и я простудился. К вечеру я как-то сильно устал, но о болезни еще не знал. Только все вокруг сделалось каким-то странным: я словно видел все это впервые и голоса говорящих доносились словно откуда-то издалека, с каким-то странным дребезжанием. Потом я заснул, и начались какие-то странные сны, и сны эти продолжались в течение недели — все это время я ни разу не приходил в сознание. Из всех снов чаще всего повторялся один: я сижу в какой-то темной бревенчатой избушке, похожей на деревенскую баньку, и по углам, в темноте, находится какая-то опасность. Вот она начинает шевелиться, появляются какие-то руки с когтями — но тут вбегает Зотыч с косой, начинает ею размахивать, и темные тени в углах начинают трястись и таять. Самое удивительное, что мне не случайно, оказывается, все время снился Зотыч, — именно он боролся с моей болезнью, потому что врачи оказались бессильны — у меня обнаружилась аллергия к лекарствам. А Зотыч растирал меня какими-то мазями, которые вынимал из своего мешка, поил какими-то настойками. И первое, что я помню, первое мое ощущение после долгого забытья, что я пью горячую воду, в которой как бы растворен банный веник, но пить приятно.
Потом, когда я уже полностью вылечился, Зотыч остался жить у нас, во второй комнате, и мы с ним часами беседовали.
— А сынок-то у вас культурный, культурно говорит! — однажды после разговора со мной сообщил он моим родителям. Мать была абсолютно счастлива от этих слов: больше всего на свете она боялась, что я за два года, что мы не живем в городе, отстану от мирового культурного уровня. Однако Зотычу мой уровень нравился. После этого у нас в семье полюбили его окончательно, хотя по-прежнему своими привычками он изумлял нас: спал, например, только на полу, подстелив какую-нибудь ветошь.
— Даже страшно как-то говорить ему, что мы уезжаем! — говорила мать. В августе кончался срок нашего контракта, и мы уезжали. Но никакой сложности тут не оказалось: Зотыч сообщил нам, что нас не покинет и уезжает с острова вместе с нами. Все были безумно счастливы.
