На той стороне площади светился редкими огнями бывший обком. В кабинете губернатора на третьем этаже света не было, теплилось только окошко приемной, где сидела дежурная секретарша. «Улетел уже», – подумал Лузгин. Боже мой, как всё перевернулось и пошло прахом за какие-то несколько часов! Ведь только что пили кофе с Папой Роки: первый в области человек и он, Лузгин, пусть и коротко, но – второй первый, он же помнил эти взгляды в приемной и в коридоре, эти кивания и улыбки придворной челяди при виде нового калифа – пусть даже и на час, кто его знает, вдруг это очередной духовник хозяина? А сам-то, сам! Вальяжный, снисходительный, небрежная походка вольного стрелка... И кто теперь? Один в чужом городе...
Он двинулся направо от крыльца, вослед уехавшему «мерседесу». Прошел мимо Почтамта, закрытой уже церковной лавки – так и не заглянул ни разу, а собирался – интересно, чем торгуют святые отцы; перебежал наискосок улицу Республики, поймав просвет между машин, и по инерции разбега влетел в «шестьдесят четвертый» гастроном: надо было кое-что купить для намеченного.
В мясном отделе была очередь в три человека, и он пристроился за пожилой женщиной в толстом пальто и старой норковой шапке бубликом. Первые двое отоварились по-быстрому, а на «бублике» вышла загвоздка: кусочек дорогого фасованного карбонада весил четыреста граммов, а тетка просила триста.
– Вы же видите, меньше нет, – объясняла молодая здоровая продавщица. – Это самый маленький.
– Тогда разрежьте, – настаивала тетка в «бублике». – Мне это много.
– Фасованное мы не режем.
– Это почему?
– Не положено.
– Ну сходите на склад...
– Я же вам говорила, гражданочка: всё на витрине, склад уже закрыт. Вы на часы-то гляньте! Конец уже, сейчас вообще закрываться будем.
– Тогда несите книгу жалоб.
– Я ничего не нарушаю, – тяжелым голосом сказала продавщица и передвинула на доске резательный нож. – Я с вами очень даже вежливо разговариваю. И еще буду разговаривать ровно пять минут, дамочка, а потом пойду домой. У меня дети и муж голодные.
– Конечно, у вас голодные. Как воровали раньше, так и сейчас воруете...
– Оскорблять, да? Оскорблять? – резко ударяя на последнем слоге, взревела девка за прилавком.
– Эй, дамы, успокойтесь! – вмешался Лузгин и полез в карман за бумажником. – Девушка, отдайте гражданке этот несчастный фунтик мяса, разницу я доплачу.
– Да ради бога! – скривилась продавщица. – Забирайте ваше мясо, дамочка.
– Смелее, гражданка, смелее! – ободрительно улыбнулся Лузгин.
Тетка в «бублике» медленно повернулась к нему, подняла стеклянные от бешенства глаза.
– Богатенький... Как я вас ненавижу, ваши толстые морды, – сказала женщина и плюнула Лузгину в лицо.
В четыре часа утра, когда он понял, что дело совсем плохо и у него ничего не получается, Виктор Александрович сказал сыну:
– Вызывай «скорую».
– Не надо... – долетел из темной спальни едва слышимый голос жены. – Мне уже лучше... Идите спать. Вы же совсем не спали, мальчики...
Сын замешкался, вопросительно смотрел на отца: взъерошенный, худой и длинноногий, в «семейных» цветастых трусах.
– Ну чего, пап?
– Погоди-ка, – сказал Виктор Александрович и набрал номер Чернявского.
«Гусар» ответил почти мгновенно, голос был четкий, всё сразу понял, будто и не спросонья вовсе.
– Жди у телефона, я перезвоню.
Слесаренко вошел в спальню и присел на кровать в ногах у жены.
– Как тебе не стыдно, Витя, тревожишь посторонних людей в такое время...
Русые Верины волосы в темноте на белой подушке казались темными, чужими. Он погладил жену по коленке, поправил сбившееся одеяло.
– Пожалуйста, приготовь мне халат, ночную рубашку и смену белья... Ох, да ты не найдешь, ты не знаешь...
– Я всё найду, Верочка, – тоже полушепотом произнес Виктор Александрович. – Ты мне скажи, и я все найду. Я понятливый. О, я такой понятливый! Почти как дворняжка. Ты знаешь, что дворняги – самые умные собаки на свете?
– Знаю. – Он почувствовал, что жена улыбается. – У них большой жизненный опыт.
– У меня тоже.
– И щетку возьми в ванной, пасту и мой шампунь, только не большой, а маленький флакончик...
– Я всё найду, всё сложу, не волнуйся.
Он понял: Вера смирилась, что сейчас ее увезут.
– Батя, к телефону, – подал голос сын из коридора, но Слесаренко уже слышал сам и поднялся, ободряюще стиснув на прощание худую верину коленку. – Иди спать, – сказал он сыну.
– Так, – начал доклад Чернявский, – машина сейчас подойдет. Я распорядился, но ты напомни этим мудикам, то есть медикам, чтобы везли в Патрушево, в больницу нефтяников. Я уже поднял Кашубу...
– Ну зачем же, Гарик? Ночь на дворе.
– Слушай сюда. Напомнишь медикам, чтобы везли в больницу нефтяников. Будут ерепениться, скажешь им фамилию: Виртенберг. Это ихний главврач. Только учти: Виртенберг – это женщина, а то скажешь «он». Сегодня дежурит районная больница, ну ее к хренам, эту дыру, пусть везут в Патрушево к нефтяникам. Понял? Повтори.
– Патрушево. Кашуба. Если что – Виртенберг.
