Он заказал мороженое для Наташки, молочный коктейль для Митяя и спиртной «Экзотик» для жены, а себе взял двойную порцию бурбона со льдом, и будь там что будет с проклятыми почками. Увидев сотенную, гарсон развел руками: сдачи нет. «Журнал ведете? – осведомленно поинтересовался Кротов. – Тогда возьмите и запишите на Кротова, двести восьмая каюта». Гарсон повел губами понимающе, и Кротов спросил его, где можно арендовать личный сейф. Гарсон прямо-таки покрылся уважением и перелил ему бурбона как минимум на палец. Кротов обхватил ладонями коктейли и мороженое, а стакан с бурбоном прикусил зубами и так пошел, набычившись, к столу, где Митяй уже бузил и вырывался из матроски, чтобы нырять в бассейне голышом. За соседним столом пожилые дядьки и тетьки лениво дулись в преферанс, от них тянуло дымом, и жена недовольно махала ладонью, более всего оскорбленная тем, что курили не дядьки, а наглые толстые тетьки, все в золотых цепях и перстнях с булыжниками. Кротов решил подыграть настроению жены и шепнул, усаживаясь рядом: «Вот они, новые русские!» – «Какие русские? – ядовито прошипела Ирина. – Хохлушки из Одессы...». Кротов отпил изрядно из стакана и спросил, как понравился Лондон. «Чудесно, – сказала жена. – Особенно Виндзор и Тауэр». Наташка сказала, что ей больше приглянулся Копенгаген: все такое маленькое, кукольное. Кротов еще раз хлебнул и посмотрел поверх плеча Ирины на тающий в вечернем мареве благообразный город с иглами готических соборов и квадратной башней то ли ратуши, то ли рыцарского замка в отдалении.
– Однако жарковато, – вздохнул Кротов, вытирая со лба проступивший пот. – Почти сентябрь...
– Когда спустимся южнее, к Португалии, обещают вообще сорок градусов, – сказала Ирина. – Ты хорошо себя чувствуешь, Сережа? Чего-то ты бледный такой...
– Замотался, – сказал Кротов, перемещая свою боль в скрипучем пластиковом кресле. – Отлежусь, и все пройдет. Здесь к ужину переодеваются?
– Кто как. Но в шортах на ужин не принято.
– Этикет! – промолвил Кротов. Посреди детской части бассейна стоял Митяй с открытым воробьиным ртом – что ему чудилось, волшебному дельфину, какие страхи подплывали к его худеньким ногам сквозь прозрачную воду бассейна? Кротов снял панаму и швырнул ее в бассейн летающей тарелкой; Митяй взвизгнул, схватил панаму, посмотрел восторженно на Кротова, отец махнул ему рукой, и сын стал зачерпывать воду панамой и выливать ее, счастливый, на себя.
– Ну вот, – надула губы дочь Наташка, – теперь расквасится, и форма пропадет.
– Нам, колонизаторам, сгодится, – сказал Кротов. – Я спущусь на берег, мне надо позвонить.
– Позвони из каюты по сотовому, – предложила жена.
– И то верно, – согласился Кротов. – Сидите здесь, я быстро.
Он спустился на вторую палубу, в кондиционированную прохладу корабельных белых коридоров с гравюрами по стенам, пришел и заперся в каюте, достал из сумочки жены телефончик с жемчужными кнопками и записную книжку из кармана пиджака, набрал код Кипра и длинный лимассольский номер, и пока в трубке пикало, вспомнил милицейского майора и пожелал ему удачи где-то там, за Сетунью, вдали от всяческих полканов.
– Калимера, кирия! – сказал он два слова из тех немногих, что помнил по-гречески. – Мистер Харлампиос Ставрианидис, плиз, ай эм хиз рашен френд Сергей... Эвхаристо, кирия.
– Сережа? – спросил через секунды настороженный голос банковского менеджера. – Это ты?
– Итс ми, – ответил Кротов. – Привет, Харлам.
– Привет, Сережа. Как дела?
– Отлично.
– Откуда звонишь?
– Из Антальи, – произнес Кротов паролевое слово.
– О, Турция, – сказал Ставрианидис. – Не есть патриотично. Турки наши враги... Ты меня немножечко пугал, Сережа.
– Ты бы знал, как меня напугали.
– Конец был хороший?
– Хороший.
– Я есть доволен.
«Еще бы, – подумал Кротов – три процента – не шуточки».
– Я тоже доволен, – сказал он в трубку. – Три раза доволен. Три раза подряд, – произнес он еще одно кодовое выражение. – До свидания, Харлам.
– До свидания, Сережа, – сказал Ставрионидис.
Не надо Турция, надо ехать на Кипр.
