Не было ни света, ни тепла, ни тяжести. Не было запаха, не было звука, не было ничего. Виктор даже усомнился, существует ли он сам, но пришел к выводу, что все-таки существует. Он не чувствовал, но осознавал. Как минимум осознавал себя, хотя этого было слишком мало. Это было почти ничто.
— Привет, покойничек, — сказали ему с кощунственной усмешкой.
Впрочем, сказали — это вряд ли... Скорей дали понять. Каким-то образом.
Виктор хотел ответить, но обнаружил, что не в состоянии этого сделать.
— Конечно, покойничек. И не тужься. Борис?..
— Борис, Борис. Не уходи далеко, я скоро...
В глаза ударили сразу три солнца. Три ярких огня, расположенных треугольником, не просто слепили, а выжигали изнутри, превращая тело в пустой кожаный мешок.
— ...спрей «Ландыши-бис» избавит вас... — выдавил Мухин, инстинктивно прикрывая лицо.
— Муха!.. — раздраженно крикнул кто-то внизу. В отличие от Бориса кто-то сугубо материальный. — Муха, ну сколько можно?! Гримеры!.. Где гримеры?! Он опять блестит!
Из темноты к Виктору протянулась рука с огромной благоухающей кисточкой и огладила ему нос. Он еле держался, чтоб не чихнуть.
— Мотор! Начали!.. — проорали оттуда же, снизу. — Стоп! Ну что за дела? Муха, где текст? Еще раз мотсяУ Начали!
— Анальный спрей «Ландыши-бис» избавит вас... — механически произнес Виктор.
— Стоп, стоп!! Где лицо, козел драный?! Где лицо, а Муха, Муха, где твоя улыбка?.. — с издевкой произнес человек, и сбоку раздались приглушенные смешки. — Заткнулись!! Муха, активней лицом работай, понял? Ты что, на похоронах? Еще два дубля запорешь, будешь другим местом работать! Готов?.. Мотор!
— Анальный спрей «Ландыши-бис» избавит вас от необходимости... — начал Виктор, до боли растягивая губы, но снова запнулся.
— Хана... — устало проронил человек. — Свет! На колосниках включились фонари, и Мухин обнаружил, что три огня, от которых он чуть не изжарился, были не такими уж и яркими. Потерявшись среди других огней, они превратились в обычные прожекторы.
За спиной стоял зеленый виниловый задник для комбинированных съемок, слева на длинной ажурной стреле нависал оператор с камерой, а впереди, в тяжелом деревянном кресле, сидел какой-то рыхлый тип с белоснежным платком на шее.
— Вот что. Муха, дружище... — медленно выговорил режиссер, и все вокруг притихли. Кажется, назревала большая головомойка.
— Своих друзей ищи в вокзальном сортире, — сказал Виктор. И для полной ясности добавил: — Они там по рублю сдаются.
— Что?.. Ты покойник, — с показным равнодушием промолвил рыхлый.
— Ага... — бросил Виктор и, на ходу стирая губную помаду, направился через павильон к широким стальным воротам.
Он прошел по узкому коридору с пыльными крашеными стенами, миновал еще пару ворот, затем несколько обычных дверей и оказался в просторном фойе.
Звуки, слетавшиеся из павильонов, преимущественнo вопли режиссеров и продюсеров, отражались от каменного пола и сливались в дикий разноголосый резонанс. Мухин слышал, как ревет его бывший шеф, как матюгаются рабочие сцены, как проговаривается текст к ролику про шампунь. Интимное придыхание из рекламы колготок смахивало на хрип околевающей ослицы.
«...ело врачей...» — донеслось с какой-то съемки, и Виктор против воли остановился, «...ело врачей!» — повторили где-то за перегородкой. Мухин сунулся в карман за сигаретами, но не нашел ни того ни другого. На нем был сценический костюм — если только платформу в три квадратных метра можно назвать сценой, — а собственная одежда осталась в гримерке.
Некую Нину обозвали «помойной тварью», и какая-то женщина — вероятно, сама Нина, — всхлипнув, произнесла, вполне отчетливо и с неподдельным ликованием:
— Выбери свою смерть!
— Хо-хо... — обронил Виктор. — Где это мы?..
Он потоптался в фойе еще с минуту, но по «Делу врачей» не услышал больше ни звука. Плюнув, он пошел к выходу.
Чуть правее от парадного, на площадке, размеченной зелеными и красными флажками, стоял перламутровый «Феррари» с откинутым верхом. За рулем, вальяжно раскидав локти, полулежал какой-то субъект в цветастой шелковой рубахе. Не поворачиваясь к виктору, он поднял правую руку и изобразил движение, каким можно подозвать только шлюху. Нормальный официант за такой жест высморкался бы в тарелку.
Мухин показал средний палец и с независимым видом пошел к остановке такси.
Мужчина в «Феррари», снова не оборачиваясь, подал назад и коротко стукнул по клаксону. Машина сыграла До икоты знакомую фразу из шопеновской сонаты, и Виктор, разомлев от неожиданных воспоминаний, промчал себе под нос:
— Та-а-а та-ра-та-та та-а-а та-а-а та-а-а...
Си-бемоль-минор, кажись... Под третью часть любили хоронить членов Политбюро, и здесь, на Тридцать Седьмой Западной улице, она звучала не то чтобы неуместно, но как-то не так...
