Мне ничего не оставалось, кроме как отойти, снова сесть на лавку и усадить мальчишку себе на колени.
Дожидаясь детского врача, я продолжал прижимать к себе маленькое детское тельце. Это было очень странное ощущение: держать на руках четырехлетнего ребенка, который, вероятно, плоть от моей плоти. В горле встал горький колючий комок. В глазах появилась резь. Я пару раз моргнул и ощутил проступившую на ресницах влагу.
… мой сын.
Пять лет назад я простился с мыслью о собственных детях. Похоронил эту мечту раз и навсегда – вместе с женой. Вступать в новый брак я больше не планировал.
Наверное, я мог бы поступить так, как сейчас модно: воспользоваться услугами суррогатной матери. Денег на это мне хватило бы. Но эта новомодная фишка мне никогда не нравилась. Как ни пытался, не мог себе представить, что какая-то незнакомая женщина будет вынашивать и рожать моего ребенка, а потом продаст мне его за деньги… Дитя – не вещь! Нельзя его приобретать, как тачку в автосалоне!
И вот теперь насмешница-судьба буквально сунула мне в руки мальчишку, верткого и громкого четырехлетнего пацана.
Я повернул Никиту боком к себе и принялся разглядывать его залитую слезами мордашку с опухшим красным носом и влажными слипшимися ресничками. Глаза – темные, как у матери. Волосенки не видно – спрятаны под шапкой. Бровки редкие, светлые – по ним трудно понять, каким будет цвет волос, когда парень подрастет. Подбородок детский округлый, нос пуговкой – тоже пока без особых примет.
Невольно вздохнул: как родители отличают своих детей от чужих? Для меня вся эта малышня на одно лицо! Надо будет посмотреть детские фотографии, свои и родителей, в семейном фотоальбоме. Вдруг окажется, что Никита похож на кого-то из моей семьи?
От этих мыслей меня оторвал невысокий плотный мужчина в медицинском костюме и в очках с толстыми стеклами.
– Это вы детского травматолога ждете?
– Наверное, мы… – я обвел глазами приемный покой, убедился, что других детей, кроме Никиты, в нем нет, и утвердительно кивнул.
– Пройдемте в смотровую.
Я встал и понес Никиту вслед за врачом.
– Раздевайте! – последовала команда, как только мы переступили порог кабинета.
Мальчишка, который было притих, снова заплакал.
Я присел, поставил паренька перед собой, попытался снять с него куртку.
– Не надо! Я боюсь! Больно!.. – тут же заорал мальчуган.
– Где больно? – я не мог понять, что беспокоит ребенка, а он продолжал жаловаться на боль и заливаться слезами.
– Мужчина, отойдите, дайте я! Ох уж эти папаши-неумехи! – к нам подошла медсестра, и я с облегчением уступил ей место, а сам встал у дверей, хотя знал, что сбежать не смогу.
Поздно бежать: я уже заявил свои права и на женщину, и на ее ребенка, влез в их проблемы по самую маковку!
...у Никиты нашли вывих плеча слева.
Меня отправили в коридор – ждать, пока руку вправят, а заодно оформлять у стойки регистратора еще одну историю болезни: ребенка предложили госпитализировать в отделение детской травматологии. Я снова отвечал на вопросы медиков, а сам невольно морщился, когда из смотрового кабинета до меня доносился громкий плач Никиты.
Хотелось бросить все, рвануть туда, распахнуть дверь и наорать от всей души на всех, кто мучает пацаненка! Я еще не был уверен, что он – мой, но защищать его мне уже хотелось. Вот только забрать его из больницы я не мог: не везти же его в гостиницу, тем более что по документам я ему никто. Чужой дядька, набравшийся наглости называть себя отцом.
В груди впервые шевельнулось что-то, похожее на злость.
Злился я на Алевтину.
Ты забеременела и решила рожать? – отлично! Твое право!
Но почему, черт побери все на свете, я узнаю о том, что у меня есть сын, только через пять лет, да и то – случайно?!
В гостиницу я вернулся далеко за полночь и до утра маялся бессонницей. Все мои мысли были там, в больнице, где врачи боролись за жизнь Алевтины, а в отделении детской травматологии тосковал по матери четырехлетний мальчишка.
Судя по всему, у них никого нет. Некому прийти им на помощь. Им не на кого надеяться.
...кроме меня.
В ушах все еще звучали слова врача, которого я все же дождался вечером: «Тяжелая сочетанная травма, переломы ребер с двух сторон, разрыв селезенки, огромная кровопотеря, сделаем все, что можем, но…»
Вот это «но» сидело в мозгу, словно заноза.
Что делать, если Тина не выживет? А если выживет, но станет инвалидом? Стоит ли сближаться с Никитой сейчас, когда я все еще не знаю, точно ли он – мой сын?
Было бы слишком жестоко позволить мальчишке привязаться к себе, а потом отодвинуть его, отдать в чужие руки. Нет, я в любом случае не оставлю паренька, не брошу на произвол судьбы. Если выяснится, что он мне не родной, и окажется, что у него нет родственников, готовых забрать его к себе – постараюсь найти ему хорошую приемную семью, буду помогать.
А если все же сын?..
Утром директор филиала, Егор Мироян, прислал за мной служебный автомобиль с водителем. Я сел рядом с шофером, парнем лет двадцати двух.
– Доброго утра, Зиновий Фадеевич! Куда едем? – сразу же перешел к делу тот.
Вообще, мне следовало бы отправиться в офис…
