– Говорю, как есть, – продолжает Марк. – Раньше у нас хотя бы секс был. Не крутой, но хоть какой-то. А сейчас… да и не тянет, если честно. Потому что она даже не бревно… а ледяная глыба. С ней любой станет импотентом, честное слово…
– Ну, не знаю, не знаю… – тянет Захаров, словно услышал в словах Марка личный вызов.
– И ты тоже, уж поверь. Она же…
– Всё! – вспыхивает Соня. – Хватит! Марк, Лера!
Тут же поворачиваются ко мне Юлька и Славик, и у обоих разом вытягиваются лица.
Меня, слава богу, отпускает. То есть нет, в горле и груди жжет так, будто я надышалась какой-то ядовитой кислотой. И ощущение, что все мои внутренности медленно и верно разъедает до кровавых язв. А каждый новый вдох – лишь обостряет боль.
Но оцепенение спадает, и я хотя бы уже способна соображать, шевелиться, говорить и даже, вроде, владею лицом.
Мысленно приказываю себе: «Спокойно! Позже и поплачу, и пострадаю вволю, но сейчас даже не смей. Не дай ему унизить себя ещё больше. Не на глазах у всех».
И призвав все силы, я натягиваю ослепительную улыбку и выхожу из-за спины Гаевского.
– Привет.
За столом повисает гробовое молчание. Один этот момент достоин всех кинопремий.
Юлька охает и часто-часто моргает круглыми, как блюдца, глазами. Ищет поддержки у своего Славика, но тот кряхтит, ерзает и отводит взгляд. Соня с Денисом, оба пунцовые, так и сидят, не поднимая головы. Захаров таращится на меня с открытым ртом. Но красноречивее всех выражение Гаевского.
Сначала он страшно бледнеет и по-рыбьи безмолвно шевелит губами. Потом всё-таки издает какой-то сдавленный сип и затыкается, а на белой-белой коже проступают алые пятна.
Марк всегда так краснел – словно крупной сыпью покрывался. Правда, краснел он редко, поскольку мало что могло его смутить.
Я усаживаюсь напротив него, рядом с Захаровым. И с горечью признаю про себя, что так эффектно я ещё не появлялась.
Захаров первым справляется с шоком и даже начинает шутить. Но у меня и по жизни-то с чувством юмора не очень, а сейчас тем более не до шуток.
Вижу, что Марк судорожно гадает, как много из его речей я успела услышать. На меня смотреть стесняется. Потеет. Взгляд его суетливо бегает, цепляясь то за солонку, то за пустой бокал, то за проходящих мимо официанток. Одну из них он задерживает. Просит:
– Повторите.
Я сначала порываюсь спросить меню, но потом понимаю: ничего не хочу – ни пить, ни есть, ни находиться здесь. Зачем себя мучить? Зачем притворяться?
– Ладно, – встаю я из-за стола. – Пришла повидаться. Повидалась. Могу уходить.
– Лер, ты что, уже? – приподнимается следом Захаров. – Ты же только что пришла, даже не пообщались толком.
– Да, Лер, останься, – лепечет сконфуженно Юлька.
– Не, ребят. У меня дела. Я только зашла поздороваться. – Перевожу взгляд прицельно на Марка и с ударением добавляю: – И попрощаться.
Гаевский догоняет меня уже на улице.
– Лер! Стой! Давай поговорим?
– О чем? – как можно безразличнее спрашиваю я. – Я с обиженными трусливыми мальчиками разговоры не веду.
– Зачем ты так? – оскорбляется он.
– Как? – приподнимаю бровь, будто искренне его не понимаю.
– Ну… трусливыми… обиженными… зачем это? Где я трусил?
– А-а, то есть этот твой спич в мою честь, который начался словами: «Сейчас я напьюсь, наберусь смелости и порву с ней» – это образец мужества?
Марк опять идет пятнами, мнется и, наконец, зло бросает:
– А ты могла бы не подслушивать, а показать, что пришла. Тоже не слишком-то красиво это…
Вот тут мне от его претензии становится даже смешно.
– Ну занеси ещё один пункт в свой список моих недостатков. А теперь скорее вернись и всем об этом расскажи.
– Ты можешь меня хотя бы выслушать?
– Могу, но не хочу. Успокойся, Гаевский. Просто пойми: мне обсуждать твои обиды неинтересно. Это тема вообще мимо меня. Ты лучше правда возвращайся к Соньке, Юльке, мальчикам. Им рассказывай дальше, какой ты весь обиженный. Может, даже кто-то из них смилостивится и тебя приютит. Или к маме с папой вернешься? Ключ только отдать не забудь от моей квартиры.
Я отворачиваюсь и иду к машине. Марк зачем-то тащится следом.
– Лер, ну, давай поговорим нормально? – теперь у него просительный тон.
– Неинтересно, – не оглядываясь и не останавливаясь, бросаю я.
– Да вот всегда ты так! – опять взвивается он. – Потому у нас ничего и не вышло! Ты никогда никого не слушаешь! Ты же у нас одна всё знаешь лучше всех!
Пиликнув сигналкой, открываю дверцу и сажусь на водительское место. Скидываю туфли на шпильках, надеваю разношенные конверсы. Марк вертится рядом, продолжая истерить.
– Тебе всегда всё неинтересно!
– Ошибаешься, Гаевский, – улыбаюсь я. – Не всё и не всегда. Но твоё нытьё и жалобы – это скучнее не придумаешь.
– Высказать свое мнение – это у тебя нытье? – в который раз оскорбляется он.
Потом вдруг хлопает ладонью по крыше моей машины и заявляет с вызовом:
