Так, обед – пришло время. Весьма значимое событие – оно разделяет больничные сутки надвое. Кстати, по воскресеньям наше меню становится разнообразнее: подается костлявая мумия курицы, умершей своей смертью, с суховатым пюре. Четверг – рыбный день. И так мы, петербургские робинзоны острова монотонности, получаем дополнительную возможность вести счет времени. В остальном – все то же дерьмо, товарищ…
К обеду помимо супа – жидкого варева комбинированного состава – подаются синтетические сосиски в оболочке цвета ошпаренной кожи либо совершенно безвкусные фрикадельки из мяса непонятного происхождения. Бывают иногда волокнистые котлеты или рыба. К этой гастрономической роскоши положен гарнир: водянистая лапша, безвкусная, как дешевые консервированные шампиньоны из гипермаркета, или словно специально высушенная гречка, или прогорклая каша.
Иногда – время от времени – администрация больницы балует нас – улучшает пищевой рацион: то банан выдадут к обеду, то апельсин или яблоко – к ужину.
Пациенты едят всегда под аккомпанемент телевизора – видимо, чтобы смягчить негативный эффект, производимый помещением для приема пищи.
Стены с облупленной, потрескавшейся краской цвета светлых фекалий; на стенах развешаны живописные произведения: большие куски покоробленного, загибающегося к углам ребристого коробочного картона, без подрамников, рам и остекления; держатся кое-как на узловатых полипропиленовых веревках. Тематика (кстати, одно из излюбленных слов в диалогах пациентов) произведений – шизоидные, кричаще-яркие, неумелые малевания явно нездоровых психически художников – безумных наркоманов…
Убожество столовой хоть как-то скрашивают (помимо старых, потемневших фотообоев) картины творцов-недоучек, нарисованные гуашью.
Помню наивный бело-голубой сельский пейзаж с черными деревьями и совершенно бессмысленное изображение гидры с женским лицом в вихре радужно-диких цветных полос. Галлюциногенное творчество. В самый раз для Учреждения.
Больные с аппетитом (впрочем, не все) поглощают жиденькое порошковое пюре с прогорклой костлявой рыбой, запивая это дело горячей бурдой с условным наименованием «чай» (иногда – «кофейный напиток»). Всей той заварки, что полагается на приготовление чая, едва хватило бы, наверное, на одну кружку хорошего чифира. Да-а-а!.. Такое вот чаепитие на шестьдесят или больше человек… Одна кружка чифира на все отделение…
Ящик тем временем извергает на нас сказочную статистику, суля золотые горы и молочные реки с кисельными берегами в случае приобретения каких-то льготных туристических полисов.
«Я чувствую себя словно в спа-салоне», – сказал телевизор. Гм, мне бы что-нибудь такое почувствовать…
Кажется, половина безбрежного океана времени, отделяющая обед от отхода ко сну, пройдена, настает время раздачи лекарств. Они тут подразделяются на две категории: «соматика» (кому интересно, по-гречески «сома» – тело), ну и те, собственно говоря, которыми нас здесь лечат. ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼… Некоторые таблетки покрыты радужно-яркой оболочкой: например, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ оставляет на влажных руках синие следы. В общем, «широко распространяет химия руки свои в дела человеческие», сказал бы Дмитрий Иванович Менделеев. А в наши дела – особенно, хоть не все из нас явственно напоминают людей… Раздача лекарств – особый ритуал, сопровождаемый сутолокой, пересудами и даже нешуточными эмоциями!
Как-то раз во время раздачи был случай: больной Шуньятов подавился хлебной коркой (здесь все почти – многие – что-нибудь мусолят всухомятку, в перерывах между обедом-завтраком-ужином). Шуньятов упал на пол, начал задыхаться – асфиксия. Остальные дурики стояли вкруг него, отупело глядя на умирающего. Но тут, к счастью, не растерялся медбрат Герр Майор: он резво схватил Шуньятова за щиколотки, поднял на воздух во весь рост над полом, встряхнул… Корка вывалилась на пол. Жизнь человечка была спасена…
Герр Майор внешним обликом напоминает дюжего краснолицего бойца карательных подразделений, за что и получил такую кличку. Но чувак, в общем, неплохой – не хуже некоторых, бухал только. За что и уволили.
После раздачи лекарств все продолжается своим чередом: обмылки людей – расовый шлак – расползаются в стороны… Кто – по палатам, опять массу давить[8], бока пролеживать (кстати, совсем уже не двигающихся стариков изПервой палаты приходится переворачивать время от времени – чтобы не было пролежней, а то пролежни преют и в конце концов начинают гнить). Кто-то занимает тоскливую позицию в ожидании перекура; кто-то тайком пытается смолить[9] в туалете, но многие просто рассаживаются на койках, выставленных вдоль коридора (в самих палатах места для коек не хватает – много пациентов, переполнено отделение). А кто-то, как и я, смотрит в окно.
Серо там все, по-петербургски.
Дождь.
Моросит мелкий дождик.
